Страница 93 из 141
Все пришли в движение, засуетились и столпились вокруг Иисуса, словно он и был Ковчегом, в который надлежало войти.
-- И вновь раздался глас: "Сыне Давидов, как только языки пламени улягутся и Ковчег пристанет в Новом Иерусалиме, взойди на престол предков своих и властвуй над людьми! Старая земля исчезнет, старое небо исчезнет, новое небо будет простираться над главами святых, и звезды засияют в семь крат более -- в семь крат более и очи людские".
-- Учитель! -- снова воскликнул Петр. -- Да не умрем мы, не узрев этого дня, не воссев по обе стороны престола твоего, -- все мы, твои соратники!
Но Иисус не слышал его. Углубившись в огненное созерцание пустыни, он продолжал:
-- И в последний раз раздался глас над главой моей:
"Сыне Божий, прими мое благословение!"
Все звезды уже высыпали на небо и совсем низко повисли в ту ночь между небом и людьми.
-- С чего мы начнем наш поход, Учитель? -- спросил Андрей.
-- Бог сотворил тело мое, взяв землю из Назарета, -- ответил Иисус. --Стало быть, мой долг отправиться сражаться перво-наперво в Назарет. Там тело мое должно начать свое претворение в дух.
-- А затем -- в Капернаум спасать наших родителей, -- сказал Иаков.
-- А затем -- в Магдалу, дабы взять в Ковчег и злополучную Магдалину, -- предложил Андрей.
-- А затем -- по всему свету! -- воскликнул Иоанн, раскрыв объятия, словно принимая в них Запад и Восток. Слушая их, Петр засмеялся:
-- А я вот подумываю о нашем брюхе. Чем мы будем питаться в Ковчеге? Поэтому предлагаю взять с собой только животных, пригодных в пищу. К чему нам, клянусь Богом, львы да мошкара?
Он был голоден, и помыслы его были устремлены лишь к еде. Все засмеялись.
-- Одна только пища у тебя на уме, а речь идет о спасении мира, --урезонил его Иаков.
-- У всех вас на уме то же самое, только вы про то помалкиваете, --возразил Петр. -- У меня же что на уме, то и на языке, все равно, хорошее или плохое. Куда мои помыслы -- туда и я. Потому злые языки и зовут меня ветряной мельницей. Разве я не прав, Учитель?
Лицо Иисуса смягчилось, он улыбнулся. Старая притча пришла ему на ум.
-- Был некогда раввин, желавший найти человека, который умел бы мастерски играть на трубе, чтобы звуками ее созывать верующих в синагогу. И вот объявил он, что созывает умелых трубачей, дабы испытать п выбрать наиболее, достойного. Пришли к нему пятеро лучших трубачей, и каждый показал свое искусство. Как закончили они играть, стал раввин спрашивать их одного за другим: "О чем ты думаешь, дитя мое, когда дуешь в трубу?" Один сказал: "Я думаю о Боге". Другой сказал:
"Я думаю о спасении Израиля". Третий сказал: "Я думаю о голодных бедняках...", а четвертый -- "Я думаю о вдовах и сиротах..". Только пятый, самый невзрачный, молча стоял позади всех в углу. "А ты, дитя мое, о чем ты думаешь, когда дуешь в трубу?" -- спросил раввин. "Старче, -- ответил тот, покраснев, -- я беден и необразован, а у меня четыре дочери, которым я не в состоянии дать приданое, чтобы бедняжки вышли замуж. Когда я играю на трубе, то думаю вот что: "Боже, ты видишь, как я тружусь для тебя изо всех сил: пошли же четырех женихов моим дочерям!"" "Прими мое благословение! -- сказал раввин. -- Я выбираю тебя". Иисус засмеялся и сказал, обращаясь к Петру:
-- Прими мое благословение, Петр, -- я выбираю тебя. Еда на уме -- еда и на языке. Бог на уме -- Бог и на языке: вот это по-честному! Поэтому тебя и называют ветряной мельницей, но я выбираю тебя. Ты -- ветряная мельница, которая будет молоть зерно ради хлеба, которым насытятся люди.
У них был кусок хлеба. Иисус взял его и разделил. Каждому досталась какая-то кроха, но Учитель благословил ее, и они утолили голод. А затем положили друг другу голову на плечо и уснули.
Ночью все спит, отдыхает и растет -- камни, вода и души людские. И когда утром товарищи проснулись, души их выросли и заняли все тело. Тела их наполнились радостью и уверенностью.
В путь они вышли еще до рассвета. Воздух был прохладен. На небе, которое выглядело уже по-осеннему, собрались облака. Запоздавшие журавли пролетели, направляясь к югу и ведя за собой ласточек. Товарищи шагали налегке, земля и небо соединились в их сердцах, и даже самый ничтожный камешек сиял, исполненный Бога.
Иисус одиноко шагал впереди. Он целиком ушел в раздумья, уповая только на милость Божью. Он знал, что теперь сжег за собой корабли и возврата назад уже не было. Судьба увлекала его вперед, он следовал за ней.
Как Бог решил, так и будет! Его ли это судьба?
Вдруг он снова услышал таинственные шаги, которые вот уже столько времени неумолимо следовали за ним. Он напряг слух, прислушался. Да, это были они: быстрые, тяжелые, решительные. Но теперь они ступали не позади, а впереди, и вели его за собой...
"Так лучше, -- подумал он. -- Так лучше. Теперь я уже не собьюсь с пути..."
Он обрадовался и ускорил шаг. Ему показалось, что эти стопы спешили, и он пошел быстрее. Он шел вперед, спотыкаясь о камни, перепрыгивая через канавы. Он спешил. "Идем! Идем!" -- шептал он своему невидимому вожатому и шел вперед.
И вдруг вскрикнул, почувствовав в руках и ногах страшную боль, словно их пронзили гвоздями, и опустился на камень. Холодный пот витыми струйками бежал по его телу... На какое-то мгновение в голове помутилось, земля провалилась под ногами и вокруг раскинулось темное, дикое, пустынное море. Только какая-то маленькая красная лодочка с туго раздутым парусом отважно плыла по волнам. Иисус смотрел на нее, смотрел и улыбался. "Это сердце мое, -- прошептал он. -- Это сердце мое..."
Затем в голове снова прояснилось, боль утихла, а когда ученики подошли к нему, то увидели, что он сидит на камне и улыбается спокойной улыбкой.
-- Пошли! Быстрее! -- сказал он и поднялся.
21.
Суббота подобна благообразному отроку, почивающему на коленях у Бога. Вместе с ним почивает вода, не вьют гнезда птицы, прекращают работу люди. Они принаряжаются, прихорашиваются и отправляются в синагогу, чтобы увидеть, как раввин разворачивает священный свиток, в котором красными и черными письменами начертан Закон Божий, и услышать, как искушенные в письменах верующие с великим искусством изыскивают и находят в каждом слове, в каждом слоге волю Божью.