Страница 57 из 141
-- Не слушайте его, дети. Это он со злости,сам не понимает, что говорит. И, повернувшись к старику, Саломея приказала:
-- Пошли!
Затем она позвала своего любимчика, в блаженном спокойствии сидевшего у ног Иисуса:
-- Пошли, сынок, уже стемнело.
-- Я останусь, матушка, -- ответил юноша. Распростертая на камнях Мария поднялась, вытерла глаза и, пошатываясь, направилась к сыну, чтобы тоже увести его. И любовь, выказанная Иисусу бедняками, и угрозы богатого старосты повергали несчастную в ужас.
-- Заклинаю вас именем Божьим, -- говорила она каждому, кто попадался ей на пути, -- не слушайте его, он болен... болен... болен...
Она с содроганием подошла к сыну, который стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вдаль, в сторону озера.
-- Пойдем, сынок, -- нежно сказала мать. -- Пойдем домой...
Он услышал ее голос, обернулся и удивленно посмотрел на мать, словно спрашивая, кто она такая...
-- Пойдем, сынок, -- снова сказала Мария, обнимая его за пояс. -- Что ты так смотришь? Не узнаешь меня? Я твоя мать. Пойдем, твои братья и старый отец ожидают тебя в Назарете... Сын покачал головой.
-- Какая мать? -- тихо спросил он. -- Какие братья? Вот они -- мои мать и братья...
Вытянув руку, он указал на оборванцев, на их жен и на рыжебородого Иуду, который молча стоял у сосны и гневно смотрел на него.
-- А отец мой...
Он указал перстом на небо:
-- ...Бог.
На глазах у злополучной, пораженной громом Божьим Марии выступили слезы.
-- Неужто есть в мире мать несчастнее меня? -- воскликнула она. -- Один только сын был у меня, один-единственный, и вот...
Почтенная Саломея услыхала этот раздирающий душу голос, оставила мужа, вернулась к Марии и взяла ее за руку, но та не желала идти и снова обратилась к сыну.
-- Ты не идешь? -- воскликнула мать. -- Не идешь? Последний раз говорю: пошли!
Она ждала, но сын снова, не произнеся ни слова, повернулся в сторону озера.
-- Ты не идешь? -- воскликнула мать душераздирающим голосом и, подняв руку, спросила: -- А материнского проклятия не боишься?
-- Я ничего не боюсь, -- ответил сын, даже не обернувшись. -- И никого не боюсь, одного только Бога.
Лицо Марии потемнело от гнева. Она подняла вверх руку, сжатую в кулак, и уже было раскрыла рот, чтобы изречь проклятие, но почтенная Саломея поспешно зажала ей рот ладонью.
-- Нет! Нет! Не делай этого! Нет! Затем она обняла Марию за талию и насильно увела с собой.
-- Идем! Идем, Мария, дитя мое. Мне нужно поговорить с тобой.
Обе женщины стали спускаться по направлению к Капернауму, а впереди их шел Зеведей, яростно сбивая посохом головки чертополоха.
-- Что ты плачешь, Мария? -- говорила Саломея. -- Разве ты не видела?
Мария удивленно взглянула на нее и перестала всхлипывать. -Что? --спросила она.
-- Лазурные крылья, тысячи лазурных крыльев, которые появились у него за спиной, когда он говорил, -- разве ты не видела? Ангельские рати стояли за ним, клянусь, Мария!
Но Мария только безутешно покачала головой.
-- Ничего я не видела... Ничего я не видела... -- прошептала она. --Ничего! И, немного помолчав, добавила:
-- На что мне они, ангелы, госпожа Саломея? Мне бы хотелось, чтобы за ним следовали дети и внуки, а не ангелы!
Но перед глазами почтенной Саломеи реяли лазурные крылья. Она протянула руку, прикоснулась к груди Марии и тихо, словно посвящая ее в некую великую тайну, прошептала:
-- Ты благословенна, и плод чрева твоего благословен, Мария!
Но та только безутешно качала головой и плакала, идя следом.
Между тем распалившиеся оборванцы окружили Иисуса и, стуча палками и потрясая пустыми корзинами, выкрикивали угрозы:
-- Правильно, Сыне Марии! Смерть богачам!
-- Веди нас! Пошли, сожжем дом почтенного Зеведея!
-- Нет, не нужно его жечь, -- возражали другие. -- Лучше разрушим его и разделим между собой зерно, масло, вина и сундуки с богатой одеждой... Смерть богачам!
Иисус в отчаянии махал руками и кричал:
-- Нет, не говорил я такого! Не говорил я такого! Да будет любовь, братья!
Но разве могла слушать его разъяренная голодом беднота!
-- Правильно говорит Андрей: сначала огонь да топор, а затем уже любовь! -- кричали женщины.
Андрей стоял рядом с Иисусом, слушал крики, склонив голову, и молчал. Он думал, что эти слова говорил его учитель там, в далекой пустыне, и были они словно камни, пробивавшие людям головы, а этот раздает здесь людям слово будто хлеб... Кто из них прав? Кто? Какой из этих двух путей ведет к спасению мира? Насилие? Или же любовь?
Такие мысли кружили в голове Андрея, когда он почувствовал, как пара рук легла ему на чело. Иисус подошел к нему и положил руки на голову: пальцы, такие длинные и изящно-тонкие, обнимавшие все, к чему бы они ни прикасались, покрыли всю голову Андрея. Он не двигался. Чувствовал, как швы его черепа разверзаются и в мозг изливается густое, как мед, проникающее в уста, в горло, в сердце, доходящее до самого нутра и растекающееся оттуда до самых стоп невыразимое наслаждение. Всем телом, всей душой, словно древо жаждущее, всеми своими корнями ощущал он глубокую радость и молчал, желая, чтобы эти руки никогда не покидали его головы! После напряженной борьбы он почувствовал внутри себя мир и уверенность.
Чуть поодаль два неразлучных друга -- Филипп и Нафананл -- спорили друг с другом.
-- Он мне нравится, -- говорил добродушный верзила.
-- Слова его сладки, как мед. Представь себе: я слушал и облизывался.
-- А мне не нравится, -- возразил пастух. -- Нет. Говорит одно, а делает другое. Кричит: "Любовь! Любовь" -- а сам изготовляет кресты и распинает!
-- С этим уже покончено, поверь мне, Филипп, нет этого больше. Он должен был пройти через кресты и прошел, а теперь вступил на путь Божий.
-- Мне нужны дела! -- настаивал на своем Филипп. -- Пусть сначала благословит моих овец, у которых началась парша, и если они выздоровеют, вот тогда я поверю ему, а нет -- так пошел он вместе со всеми прочими! Что ты мне голову морочишь? Если он вознамерился спасти мир, пусть для начала спасет моих овец!
Опускалась ночь, укутывая собой озеро, виноградники и лица человеческие. Колесница Давидова въехала на небо. Багровая звезда каплей крови повисла над пустыней на востоке.