Страница 58 из 141
Иисус вдруг почувствовал усталость, голод и желание остаться наедине с собой. Люди стали подумывать о возвращении домой, где их ожидали малые дети, вспомнили о делах Очаровавший их блистающий миг миновал, колесо повседневной жизни снова втягивало их в свое вращение, и они воровато, то поодиночке, то по двое выскальзывали, словно покидали свое место в строю, и исчезали.
Иисус печально уселся на старом мраморе. Никто не протянул ему руки, чтобы пожелать доброй ночи, никто не спросил, голоден ли он и есть ли у него место, где можно приклонить голову на ночь. Он потупил взгляд в темнеющую землю и слушал, как все удаляются, удаляется и совсем исчезает шум поспешных шагов. И вдруг наступила тишина. Он поднял голову. Никого. Посмотрел вокруг. Темнота. Люди ушли, вверху над ним были только звезды, а внутри -- только усталость и голод. Куда идти? В какую дверь постучаться? Он снова скорчился на земле, и печаль овладела им. "Лисы имеют нору для ночлега, а я нет..." --прошептал он, закрыл глаза, чтобы не заплакать, и плотно закутался в белые одежды, потому что вместе с ночью пришел пронзительный, бросающий в дрожь холод.
Вдруг из-за мрамора послышался стон и тихое всхлипывание. Он открыл глаза и разглядел в темноте женщину, которая приближалась к нему, ползя по земле с опущенным вниз лицом. Распустив волосы, она принялась вытирать ими его израненные о камни ноги. Сын Марии узнал ее по запаху.
-- Сестра моя, Магдалина, -- сказал он, опуская руку на теплую, благоухающую голову. -- Сестра моя, Магдалина, возвращайся домой и не греши больше.
-- Брат мой, Иисусе, -- ответила она, целуя ему ноги, -- позволь мне следовать за тенью твоей до самой смерти. Теперь я знаю, что есть любовь.
-- Возвращайся домой, -- повторил Иисус. -- Когда придет час, я позову тебя.
-- Я хочу умереть за тебя, -- снова сказала женщина.
-- Придет час, Магдалина, не торопись, он еще не пришел. Тогда я и позову тебя. А теперь ступай...
Она попыталась было возражать, но на этот раз голос его прозвучал уже очень строго:
-- Ступай.
Магдалина стала спускаться вниз. Некоторое время были слышны ее легкие шаги, которые постепенно замерли. В воздухе остался запах ее тела, но затем подул ночной ветерок и унес его.
Теперь Сын Марии остался в полном одиночестве. Вверху над ним был ночной, покрытый густым мраком и усыпанный звездами лик Божий. В звездной тишине юноша напряг слух, словно желая услышать голос. Он ожидал, но так ничего и не услышал. Ему захотелось открыть уста и вопросить Незримого: "Доволен ли Ты мною, Господи?" -- но он не решился. "Конечно же, Он недоволен мною, недоволен мною, -- подумал юноша и ужаснулся. -- Но в чем же вина моя, Господи? Я ведь говорил Тебе, сколько раз говорил я Тебе: "Не умею я произносить речи". Но Ты все время заставлял меня, то смеясь, то гневаясь, а сегодня утром в обители, в час, когда монахи попытались было сделать меня, недостойного, своим настоятелем и заперли на засов все двери, чтобы не дать мне уйти, Ты открыл мне потайную калитку, вцепился мне в волосы и швырнул сюда, к этому скоплению народа! "Молви! -- велел Ты. -- Пришел час!" Но я стиснул зубы и молчал. Ты кричал, но я хранил молчание. И тогда Ты, потеряв терпение, бросился на меня, разжал мне уста. Это не я раскрыл уста, но Ты насильно разжал мне их и умастил не углем пылающим, как обычно умащаешь Ты уста пророкам Твоим, не углем пылающим, но медом! И я заговорил. Гневным было сердце мое, побудившее меня возглашать, как возглашает пророк твой Креститель: "Бог есть огнь, и близится Он! Где укрыться вам, преступные, неправедные, бесчестные? Близится Он!" Вот что желало возглашать устами моими сердце мое, но Ты умастил уста мои медом, и я возгласил: "Любовь! Любовь!"
Господи! Господи! Не в силах я бороться с Тобою и слагаю ныне брони мои, да свершится воля Твоя!"
Эти слова принесли ему облегчение. Юноша опустил голову на грудь, словно засыпающая птица, закрыл глаза, и сон овладел им. И сразу же ему почудилось, будто вынул он из груди своей яблоко, разделил его, вынул оттуда зерно и посеял в землю перед собою. А когда совершил он посев, зерно прошло сквозь землю, дало всходы, стало деревом, пустило ветви и листву, расцвело, дало плоды и принесло обильный урожай алых яблок...
Заскрежетали камни, послышались человеческие шаги, и вспугнутый сон исчез. Иисус открыл глаза. Какой-то человек стоял перед ним. Теперь он был уже не в одиночестве и потому обрадовался. Спокойно, молча принимал он присутствие человека.
Ночной гость приблизился, опустился на колени.
-- Ты проголодался, -- сказал он. -- Я принес тебе хлеба, рыбы и меда.
-- Кто ты, брат?
-- Андрей, сын Ионы.
-- Все покинули меня и ушли. Я и вправду был голоден. Как же это ты вспомнил обо мне, брат, и принес мне эту милость Божью -- хлеб, рыбу и мед? Не хватает только доброго слова.
-- Я принес и его, -- сказал Андрей.
Темнота придала ему отваги. Иисус не видел, как две слезы катились по бледным щекам юноши. Ни того, как дрожали его руки
-- Перво-наперво его, доброе слово, брат, -- сказал Иисус, с улыбкой протянув руку.
-- Учитель, -- тихо сказал сын Ионы, нагнулся и поцеловал ему ноги.
14.
Время не поле, и локтями его не измеришь. Море не измеришь милями, ибо оно -- сердцебиение. Сколько времени длилась эта помолвка? Дни? Месяцы? Годы? Сын Марии странствовал по селам и горам, переплывал в челне с одного берега озера на другой, радостный, милосердный, с добрым словом на устах, облаченный в белые одежды, словно жених. А невестой его была Земля. Там, где ступала его нога, земля покрывалась цветами, деревья распускались от взгляда его, а когда он входил в челн, прилетал попутный ветерок. Люди слушали его, и земля, из которой были сотворены тела их, становилась крыльями. В те времена, пока длилась эта помолвка, можно было поднять камень и найти под ним Бога, постучать в дверь -- и Бог выходил отворить ее, посмотреть в глаза другу или недругу -- и увидеть, что там в зеницах пребывает улыбающийся Бог.
Фарисеи возмущенно качали головами:
-- Иоанн Креститель постится, рыдает, грозит -- не до смеха ему. А ты тут как тут, где только свадьба да забава. Ты все знай себе ешь, пьешь, хохочешь, а третьего дня на свадьбе в Кане не постыдился даже пуститься в пляс вместе с девушками. Да где это слыхано, чтобы пророк хохотал да плясал?