Страница 117 из 141
- -Старче, -- ответил Матфей, -- когда мы все вместе возвращались из Иерусалима, в городских воротах нас догнал. центурион Руф.
-- Стойте! -- крикнул он. -- У меня приказ! Мы побледнели от страха, но Учитель спокойно протянул римлянину руку. -- Привет тебе, друг, -- сказал он. -- Я нужен тебе? -- Нет, не мне, -- ответил Руф. -- Ты нужен Пилату. Прошу тебя следовать за мной.
-- Я иду, -- спокойно ответил Иисус и повернулся лицом к городу. Мы все бросились к нему, восклицая:
-- Куда ты, Учитель? Мы не отпустим тебя! Но тут вмешался центурион.
-- Не бойтесь, все будет хорошо, -- сказал он. -- Даю вам слово! ...
-- Уходите! -- велел нам Учитель. -- Не бойтесь: время еще не пришло.
Однако Иуда заупрямился.
-- Я пойду вместе с тобой, Учитель, -- сказал он. -- Я не брошу тебя.
-- Пошли, -- ответил Учитель. -- Я тоже не брошу тебя.
И они отправились в Иерусалим: двое впереди, а позади Иуда, словно пастуший пес.
Пока Матфей рассказывал, ученики мало-помалу собирались вокруг него.
--Вид у вас решительный, - сказал раввин. --Вы что-то скрываете..
- У нас другие заботы, старче,- отозвался Петр.
- Другие. И снова замолчал. И, :действитеявно мрачные демоны овладели ими сейчас, по пути сюда. Мертвецы уже начали оживать, близился День Господень, Учитель должен был взойти на престол -- стало быть; пришло время делить почести. При этом дележе ученики и поссорились друг с другом.
-- Я буду сидеть справа от него, -- сказал один из них.
Он меня больше любит.
-- Нет, меня! Меня! Меня! -- всполошились тут все остальные и подняли крик.
-- Я первым увидел Учителя! --сказал Андрей.
-- Мне он чаще, чем другим, является во сне, - возразил Петр.
-- Меня он. называет "любезным" -- сказал Иоанн.
-- И меня! И меня! И меня! -- снова раздались крики. Кровь закипела в жилах у Петра.
-- Катитесь вы все подальше! -- крикнул он. - Не мне ли сказал он третьего дня: "Петр, ты -- камень, на котором воздвигну я Новый Иерусалим!"?.
-- Он не сказал "Новый Иерусалим"! У меня все его слова записаны! --сказал Матфей, ударив по спрятанному за пазухой свитку.
-- А что же он сказал мне,писака?! Я это собственными ушами слышал! --гневно возразил Петр.
-- Он сказал: "Ты -- Петр, и на камне тем воздвигну я Церковь мою". "Церковь мою", а не "Иерусалим". Разница большая.
-- А что еще он поручит мне? -- крикнул Петр. -- Чего ты замолчал? Что -- продолжать невыгодно?! О ключах... Давай-ка, говори!
Матфей нехотя вытащил свиток, развернул его и прочел.
-- "И вручу я тебе ключи, от Царства Небесного..."
-- Дальше! Дальше! -- торжествуя, кричал Петр.
Матфей проглотил слюну и снова склонился над свитком:
-- "И то, что свяжешь ты на земле, -будет связано на небе, а что развяжешь ты на земле, будет развязано на небе..." Вот, пожалуйста, -- это все!
- А разве этого мало? -- спросил Петр, свысока глядя на учеников, важно приосанился, словно петух. -- Разве этого мало? Я -- вы все это слышали! --храню ключи. Я открываю и закрываю двери в Рай: захочу - позволю вам войти, захочу -- не позволю!
Ученики рассердились, и, без всякого сомнения, пошла бы между ними потасовка, если бы тем временем не подошли они к Вифании. Им стало стыдно крестьян, и потому они постарались укротить свой гнев. Но лица были их все еще мрачны.
26
Между тем Иисус и центурион, а за ними, словно пастуший пес, Иуда, углубились в извилистые, узкие улочки Иерусалима и направились к возвышавшейся возле Храма Башне, где находился дворец Понтия Пилата. Первым раскрыл уста и заговорил центурион.
-- Учитель, дочь моя пребывает в полном здравии и постоянно вспоминает о тебе, -- с чувством сказал он. -- Всякий раз, когда она узнает, что ты будешь держать речь перед народом, то тайком уходит из дому и идет слушать тебя. А сегодня я крепко держал ее за руку. Мы были вместе и слушали тебя в Храме. Она хотела побежать к тебе и поцеловать твои ноги.
-- Почему же ты не позволил ей сделать это? -- отвечал Иисус. -- Одного мгновения бывает достаточно, чтобы спасти душу человеческую. Почему упустил ты это мгновение, которое теперь не воротишь? "Чтобы римлянка целовала ноги еврею?" - со стыдом подумал Руф,но не сказал ни слова. В руке у него была короткая плеть, которой он разогнал шумную толпу. Было очень жарко, человеческие тела млели, мухи кружились тучами. Центурион с омерзением вдыхал воздух, пропитанный еврейским смрадом. За много лет, проведенных в Палестине, он никак не мог привыкнуть к евреям. Теперь они шли через крытый соломой базар. Здесь было свежо, они ускорили шаг. -- Как эти можешь говорить с этой собачьей сворой? -- спросил центурион.
Иисус покраснел.
- Это не псы, но души, искры Божьи, -- ответил он. Бог - есть пожар, а каждая душа -- искра, к которой следует относиться с почтением, центурион.
-- Я -- римлянин, - ответил Руф. Римлянин и мой бог. Он прокладывает дороги, сооружает военные лагеря, доставляет воду в города, облачается в стальные доспехи и отправляется на войну -- он впереди, а мы -- за ним. Душа же, о которой ты говоришь, и тело наше для нас единое целое, а над ним --стяг Рима. Когда же мы умираем, оба они умирают вместе с нами, а после нас остаются сыновья наши. Это и есть наше бессмертие. То же, что ты рассказываешь о Царстве Небесном, извини, для нас всего лишь сказки.
Он немного помолчал и добавил:
-- Мы созданы для того, чтобы управлять людьми, а любовью управлять людьми невозможно.
-- Любовь не безоружна, -- возразил Иисус, глянув в холодные голубые глаза центуриона, на его свежевыбритые щеки и толстые, с короткими пальцами руки. -- Любовь тоже вступает в битву и идет на приступ.
-- Тогда это не любовь, -- ответил центурион.
Иисус опустил голову. "Нужно найти новые мехи и наполнить их новым вином, нужны новые слова", -- подумал он.
Они уже пришли. Замок и в то же время дворец -- вот чем была возвышавшаяся перед ними Башня, хранившая в нутре своем надменного Наместника Римского Понтия Пилата. Еврейское племя вызывало у Пилата чувство отвращения, и потому, когда ему случилось проходить по улочкам Иерусалима или говорить с евреями, он держал у ноздрей надушенный платок. Он не верил ни богам, ни людям, ни даже Понтию Пилату. Никому не верил. На шее у него на золотой цепочке всегда висела наготове отточенная бритва, которой он вскроет себе жилы, когда почувствует пресыщение от еды, питья и власти. Или же когда император решит отправить его в ссылку. Часто ему приходилось слышать, как евреи дерут до хрипоты глотку, крича, что явится Мессия, дабы освободить их, и он смеялся над этим. Он показывал жене отточенную бритву и говорил: "Вот мой Мессия, который освободит меня". Но жена только отворачивалась, ничего не отвечая.