Страница 30 из 40
– Это, – говорил он, – первый сорт – народный. Какой-то, бог знает, древностью дышит[240].
А от народных песен хором и плясовых он был в восхищении. Хору он руками всплескивал и головой поматывал с наивно-веселой детской улыбкой на лице. А когда плясовую играли, он предлагал всем пуститься плясать, сказав:
– Если бы я один был, я непременно сам пустился бы. Без памяти хочется. Я вот при этом колене мысленно представляю себе па – возвращающиеся назад.
Когда ему предложили повторить «Казачка», он ответил:
– Да, как же, всегда это хорошо.
15 декабря 1908 г.
Л. Н. (про новое, декадентское направление в живописи):
– Удивительно в молодом поколении художников их самомнение, глупость, дерзость. И в наше время искусство было недостаточно серьезно, а им нужно, чтобы было еще безобразнее, безнравственнее, отвратительнее.
22 декабря 1908 г.
Вечером, слушая музыку – пение Философовой и игру Гольденвейзера, Л. Н. заметил про понравившуюся ему вещь Аренского:
– Cela coule de source[241]. Я люблю, когда чувствуешь, что он имеет что сказать и высказывает, как умеет, от души. А вот другие – чувствуешь, что выдумывают. Например, Брамс – начнет искренно, а потом вдруг начинает сочинять; и это сейчас расхолаживает.
3 января 1909 г.
Читая «Семь повешенных» Леонида Андреева, Л. Н. изумлялся и возмущался фальши этой вещи[242]. Он прочел вслух несколько мест, как пример бессмыслицы изложения (между прочим, там, где вдруг неожиданно упоминается, и ни к селу, ни к городу, о перелетных птичках), и заметил с изумленным негодованием по поводу места о времени:
– Бессмысленный, отчаянный, беззастенчивый набор слов!
По поводу психологии приговоренных он сказал:
– Он описывает смело, сплеча самые трудные моменты. И, разумеется, все это навыворот. Совсем так не бывает.
Конец января 1909 г.
Л. Н. (про Анатоля Франса). – У него мимолетные личности живо обрисованы; а главные – недостаточно ясно. Описано прекрасно. Читая его, любуюсь[243].
Март 1909 г.
Л. Н. про свои писания заметил мне:
– Кое-как набрасываю. Так и надо набрасывать, потому что едва ли успею.
Середина марта 1909 г.
Л. Н. (о Викторе Гюго):
– Это один из самых близких мне писателей. И эти преувеличения, о которых так много говорят, я все это переношу от него, потому что чувствую его душу. Виктор Гюго душу свою вам раскрывает. А Андреевы – чувствуешь, что они стараются тебя удовлетворить, завлечь, заинтересовать, растронуть; но Гюго сам свою душу перед тобой раскрывает[244].
16 марта 1909 г.
Л. Н. пригласил к себе и долго беседовал с одним яснополянским крестьянином, старым своим приятелем[245], от которого ему, между прочим, хотелось получить некоторые сведения из крестьянской жизни для своих задуманных работ. Общение с этим мужиком было Л. Н. очень приятно и полезно, как он потом, за обедом, говорил.
– Я ему стал читать отрывки из старого «Круга чтения», – говорил нам Л. Н., – и к стыду своему, мне пришлось это переводить для него на русский язык, – так я за последние года отстал от них и их жизни. Это мои настоящие учителя; но уроками у них я последнее время очень манкировал.
28 марта 1909 г.
Про один из отделов нашего «Свода мыслей»[246] Л. Н. сказал:
– Мне нравится разрозненность. Видно, до чего с величайшими усилиями человек додумался. А так как он думал об этом в течение десятков лет, то читатель уже найдет для себя связь. Хорошо, что нет этой философской «системы».
4 сентября 1909 г.
Проезжая по Арбатской площади, Лев Николаевич заинтересовался новым памятником Гоголю[247]. Так как оставалось еще время, то я попросил извозчика подъехать к памятнику и предложил Льву Николаевичу сойти и поближе рассмотреть его (Лев Николаевич близорук, хотя замечательно хорошо видит на близком расстоянии и не носит очков). Подходя к памятнику, ему рассказали о замысле скульптора, желавшего изобразить Гоголя среди обыденной московской уличной жизни, пристально вглядывавшимся, опустив голову, в лица гуляющих по бульвару, стараясь мысленно проникнуть в их сердца.
– Ну, как же можно, – сказал Лев Николаевич, – браться за такую непосильную задачу: стараться посредством чугуна изобразить душу человека!
Лев Николаевич стал внимательно осматривать статую, и когда А. Б. Гольденвейзер подвел его к месту, с которого хорошо видно было выражение лица Гоголя, Лев Николаевич заметил одобрительно:
– Ах да, действительно отсюда хорошо видно. Да, выражение хорошее; понимаешь, что художник хотел вложить в лицо.
5 сентября 1909 г.
Л. Н. – «Багрова внука»[248] потому интересны, что он сам описывает свои впечатления. Нехорошо в беллетристике – описание от лица автора. Нужно описывать, как отражается то или другое на действующих лицах[249].
Перед обедом – разговор об искусстве. Я высказал, как рад был прочесть в его дневнике об искусстве: «В искусстве у творящего и воспринимающего становится общее „я“»[250].
Л. Н. – Да, мне стало ясно более высокое значение искусства, чем я считал до сих пор: слияние в одно «я».
Я. – В искусстве это слияние может быть и в высоком и в низменном.
Л. Н. – Вот-вот. А в жизни по любви всегда в высоком только.
Я. – Но зато единение в искусстве доступно с такими, с которыми оно невозможно в духовном разумении.
Л. Н. (оживленно). – Это совершенно верно.
Л. Н. – Странное дело, какое отношение бывает к писателям. Виктор Гюго и Гейне, – несмотря на их приподнятость, они мне близки, а Гете мне чужд. Вторая часть «Фауста» – старческая любовь – что может быть отвратительнее?! Ах, простота – это несомненный признак настоящего, серьезного и нужного.
6 сентября 1909 г.
Привезли музыкальный инструмент миньон. Четыре вальса Штрауса особенно понравились.
7 сентября 1909 г.
Музыка. Льву Николаевичу больше всего понравился полонез Шопена As-dur № 7 в исполнении Падеревского. Этюды Шопена очень понравились. Также романс Рубинштейна в исполнении Гофмана[251].
8 сентября 1909 г.
Л. Н. – «И паутины тонкий волос блестит на праздной борозде». Мне особенно нравится «праздной». Особенность поэзии в том, что в ней одно слово намекает на многое[252].
Начало сентября 1909 г.
После слушания музыки на миньоне у нас Л. Н. однажды заметил:
– Я сегодня в первый раз заметил, что, слушая хорошую музыку, чувствуешь, как будто это ты сам себя все изображаешь: это все – я; нежный такой – это я…[253]
240
Толстой был большой любитель и знаток цыганской манеры исполнения русских народных песен и романсов. Эти его увлечения отразились в ряде произведений: замысел «Повести из цыганского быта» (1850), «Детство», «Два гусара», «Святочная ночь» и «Живой труп». Ср. также воспоминания С. Л. Толстого «Музыка в жизни моего отца» (Толстой С. Л. Очерки былого. Изд. 3-е, испр. и доп. Тула, 1975. С. 396).
241
Это течет из родника (франц.).
242
Толстой читал рассказ Л. Андреева 1 января 1909 г. Мысли Толстого по поводу «Рассказа о семи повешенных» были записаны современниками (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. С. 227).
243
Толстой ценил произведения А. Франса. Он включил в «Круг чтения» несколько его высказываний и, в своей переработке, рассказ «Уличный торговец» («Кренкебиль»).
244
Ту же мысль о разных типах творчества и в том же сочетании имен Гюго и Л. Андреева Толстой повторил в беседе, участником которой был Фельтен. См. воспоминания Фельтена.
245
Это был Т.К. Фоканов (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. С. 243).
246
«Свод мыслей» Толстого составлялся в течение ряда лет под редакцией Черткова. Опубликован не был.
247
Памятник Гоголю (1909 г.) работы скульптора Н. А. Андреева. Ср. воспоминания об этом эпизоде в несколько иной редакции: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 324. Осмотру памятника предшествовал разговор о нем в июле 1909 г. См. воспоминания В. А. Поссе.
248
«Детские годы Багрова-внука» С. Т. Аксакова.
249
Это одна из давних мыслей Толстого. В дневнике 4 июля 1851 г. он записывает: «Мне кажется, что описать человека собственно нельзя; но можно описать, как он на меня подействовал».
250
Неточная передача записи Толстого в дневнике 4 сентября 1909 г.: «Произведение искусства только тогда истинное произведение искусства, когда, воспринимая его, человеку кажется – не только кажется, но человек испытывает чувство радости о том, что он произвел такую прекрасную вещь. Особенно сильно это в музыке. Ни на чем, как на этом, не видно так главное значение искусства, значение объединения. „Я“ художника сливается с „я“ всех воспринимающих» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 57. С. 132).
251
В день отъезда из Москвы, 4 сентября, Толстой посетил магазин Циммермана, где слушал музыкальный аппарат «Mignon». Сильное впечатление на него произвели записи Падеревского, Грюнфельда и Гофмана. Магазин Циммермана прислал «Mignon» в Крекшино на все время пребывания там Толстого, и записи вновь прослушивались Толстым (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 322–323, 325).
252
Из стихотворения Тютчева «Есть в осени первоначальной…» (1857). А. Б. Гольденвейзер относит этот разговор к 1 сентября 1909 г. в Ясной Поляне. См.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 315.
253
Близкую мысль Толстой высказывал в беседе с А. Б. Гольденвейзером 1 сентября 1908 г., прослушав в его исполнении Шопена: «Когда вы играли, я совершенно слился с этой музыкой, как будто это воспоминание о чем-то, – такое чувство, будто я сочинил эту музыку» (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 248).