Страница 31 из 40
9 сентября 1909 г.
Когда Л. Н. провожал Софью Андреевну, подходя к платформе Крекшино[254], он почему-то вспомнил стих Тютчева: «Дыханьем ночи обожгло» и умилился.
– Это тютчевская манера, – заметил он, – выразить одним словом целый ряд понятий и контрастов: «морозом обожгло»[255].
Середина сентября 1909 г.
Л. Н. (за музыкой):
– Теперь бы что-нибудь веселенькое для перемены. Потом Andante Бетховена. А для закуски опять что-нибудь веселенькое. Сегодня я думаю, мне кажется, что веселый должен быть добрым, а добрый – веселым[256].
Середина сентября 1909 г.
Л. Н. – Я люблю Бетховена, но не очень. Как вам сказать? Он не Гайдн и он не Шопен. Нет той простоты и ясности; а с другой стороны, нет той краткости.
17 сентября 1909 г.
Л. Н. – Жду ясной, настойчивой потребности. Не могу уже, как прежде, заставлять, науськивать себя на художественное писание.
(Вчера вечером говорил, что нет потребности писать художественно.)
12 мая 1910 г.
Сегодня Л. Н. читал пролог «Анатэмы» Андреева и ужасался:
– Это что-то невозможное, совершенно декадентское.
А публике это-то и нравится. Им кажется, что если непонятно, то в этом-то и кроется самая мудрость. А между тем, когда мне Андреев рассказывал содержание, то выходило что-то хорошее ‹…›[257].
24 мая 1910 г.
По поводу выраженной мной надежды, что Л. Н. возьмется теперь за художественные работы, он сказал:
– Я был бы очень рад, если бы мне удалось осуществить то, чего вы так от меня хотите, и написать художественное. У меня есть замыслы. Но нужна еще достаточная внутренняя потребность. Во всяком случае, ce n’est pas la bo
18 июня 1910 г.
Говорили о современных писателях:
– Куприн – настоящий художник, громадный талант. Поднимает вопросы жизни более глубокие, чем у его собратьев: Андреева, Арцыбашева и прочих… Но нет чувства меры. Знание и любовь развращенной городской среды, как у Семенова – крестьянской.
19 июня 1910 г.
Л. Н. – Необходимо (глупое слово) – вдохновение. Такие моменты, когда превосходишь себя вчетверо. Так и во всем, и в искусстве.
23 июня 1910 г.
Л. Н. – Я думаю, что музыкальные впечатления никак нельзя описывать. Чувствуешь и чувствуешь. Когда говоришь, что чувствуешь то-то и то-то, – это не то. Нельзя выразить. И лучше не пытаться.
Лето 1910 г.
Л. Н. (после баллады Шопена, сыгранной, кажется, в Ясной А. Б. Гольденвейзером, от которой Л. Н. был в восторге):
– Но это совсем не верно, что музыка изображает что-то. Просто – само по себе. Нельзя определить словами.
– Только выражение чувства?
Л. Н. – Нет, и этого не могу сказать. Просто – невозможно выразить словами действие музыки[259].
Лето 1910 г.
Л. Н. (после особенно тронувшего его исполнения А. Б. Гольденвейзером баллады Шопена):
– Когда играют, у меня всегда художественная жилка просыпается. Это совсем особенное, совсем особенное средство общения с людьми.
Лето 1910 г.
Л. Н. (про «Тита» Арвида Эрнфельда[260]). – «Тит» – нехорошо. Выдумано, не живое. Слишком много картин, лиц, нагромождено. Но я к драматическим вещам очень строг. (С грустью в голосе.) А мне хотелось, чтобы понравилось.
7 октября 1910 г.
Я сказал Льву Николаевичу, что при хорошем духовном состоянии и пишется легко, и пишешь только то, что надо. Л. Н. заметил:
– Когда очень хорошо на душе, то так хорошо, что ничего и писать не хочется.
М. В. Нестеров
Из книги «Давние дни»
«… Вот уже третий день, как я в Ясной Поляне[261]. Лев Николаевич, помимо ожидания, в первый же день предложил позировать мне за работой, также во время отдыха. Через два-три часа я сидел в его кабинете, зачерчивал в альбом, а он толковал с Бирюковым (его историографом).
Из посторонних сейчас в Ясной нет никого. За неделю же до меня был Леруа-Болье[262] и нововременский Меньшиков, которому жестоко досталось от старика: за завтраком завязался спор, кончился он тем, что Лев Николаевич, бросив салфетку, вышел из-за стола, а Меньшиков в тот же день, не простившись, уехал из Ясной[263].
Старичина еще бодр: он скачет верхом так, как нам с тобой и не снилось, гуляет в любую погоду. Первый день меня, как водится, «осматривали», – я же, не выходя из своей программы, молча работал, зорко присматриваясь ко всему окружающему. Нарушил молчание сам Лев Николаевич. Незаметно дошло дело до взглядов на искусство (беседовать с Львом Николаевичем не трудно: он не насилует мысли). Вечером разговор стал общим, и мне с приятным изумлением было заявлено: «Так вот вы какой!» Поводом к «приятному изумлению» было мое мнение о картине Бастьен-Лепажа «Деревенская любовь»[264]. Мнение же мое было таково: картина «Деревенская любовь» по силе, по чистоте чувства могла быть и в храме. Картина эта, по сокровенному, глубокому смыслу, более русская, чем французская. Перед картиной «Деревенская любовь» обряд венчания мог бы быть еще более трогательным, действенным, чем перед образами, часто бездушными, холодными. Бастьен-Лепаж поэтическим языком в живописи выразил самые чистые помыслы двух любящих, простых сердцем людей. Перед тем, как идти спать, чтобы «чем свет» ехать на поезд, прощаясь со всеми, я подал руку доктору Душану Петровичу Маковицкому, он задержал ее в своей, заметив у меня жар, поставил термометр, температура была 40! Еще днем, в холодную ветреную погоду, я с Бирюковым ходил гулять, дошли до того места, где была зарыта «зеленая палочка». Во время этой прогулки я, вероятно, простудился. Начались хлопоты, Лев Николаевич принес свой фланелевый набрюшник и какую-то теплую кофту. Набрюшник «великого писателя земли русской»! Благодаря заботам добрейшего Душана Петровича я хорошо заснул. Утром был я вне опасности, но меня оставили на несколько дней в Ясной[265], и я успел сделать несколько карандашных набросков с Льва Николаевича. Один из них, по его словам, своим выражением, мягкостью напоминал «братца Николиньку»[266]. Я рад, что сюда заехал. Живется здесь просто, а сам Толстой – целая «поэма». Старость его чудесная. Он хитро устраняет от себя «суету сует», оставаясь в своих художественно-философских грезах. Ясная Поляна – запущенная усадьба; она держится энергией, заботами графини, самого «мирского» человека.
Ясная Поляна, лето 1906 г.»
«Дома, на хуторе, все нашел в добром порядке, но еще я полон воспоминаний о недавнем прошлом. Расстались мы хорошо. Лев Николаевич сказал, что «теперь он понимает, чего я добиваюсь, сочувствует этому». Ему понятен стал мой «Сергий с медведем»[267], просил выслать ему снимки со старых и новых моих картин, с тех, что я сам больше ценю.
254
Толстой с 4 по 18 сентября гостил у В. Г. Черткова в Крекшино, куда приезжала на некоторое время и Софья Андреевна.
255
Ошибка мемуариста. Строка из стихотворения не Тютчева, а Фета: «Осенняя роза» (1886). У Толстого не было этой путаницы имен. Ср.: Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 319. Здесь разговор отнесен к 3 сентября 1909 г., то есть к моменту переезда Толстого из Ясной Поляны в Москву.
256
Речь идет о музицировании в Крекшино, где составились трио: скрипач Б. О. Сибор, виолончелист А. И. Могилевский и А. Б. Гольденвейзер: «После обеда мы играли трио g-dur Гайдна, c-moll Бетховена и Аренского… Особенно радовался он ‹Толстой› на веселый финал трио Гайдна, который просил повторить» (Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого: Записи за пятнадцать лет. Т. 1. С. 325).
257
«Анатема» (1910) – пьеса Л. Н. Андреева. Весной 1910 г. (21–22 апреля) Л. Н. Андреев приезжал в Ясную Поляну и беседовал с Толстым (см.: Булгаков В. Ф. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М.: ГИХЛ, 1960. С. 198–205).
258
Это не от недостатка желания (франц.).
259
Поиски Толстым определения музыки велись давно. Одна из первых его записей по этому поводу оставлена в дневнике 1851 г. (29 ноября): «Музыка действует на способность воображать ваши чувства… но почему музыка есть подражение нашим чувствам, и какое сродство каждой перемены звука с каким-нибудь чувством? Нельзя сказать…» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 46. С. 239). Анализ суждений Толстого о музыке см. в статье: Эйгес Иосиф. Воззрение Толстого на музыку // Эстетика Льва Толстого: сб. статей / под ред. П. Сакулина. М., 1929. Одно из определений музыки, данное Толстым («музыка – это стенограмма чувств»), современные музыканты находят особенно удачно выражающим сущность этого искусства. См.: Шостакович Дм. Знать и любить музыку. Беседа с молодежью. М.: «Молодая гвардия», 1958. С. 6.
260
Драма финского единомышленника Толстого Арвида Ернефельта «Тит, разрушитель Иерусалима». 21 марта 1910 г. Толстой записал в дневнике: «Эрнефельт. Драма его – драма, мало мне интересная» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 58. С. 28). В письме же к Черткову от 24 марта 1910 г. он сочувственно отозвался об этой пьесе: «Эрнефельта вновь очень полюбил и рад был, что драма его понравилась мне, и теперь чем больше думаю о ней, тем больше нравится» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 89. С. 178).
261
Нестеров приехал в Ясную Поляну 20 августа 1906 г.
262
Французский писатель А. Леруа-Болье был у Толстого несколько раньше, 9 мая 1906 г.
263
Во время встречи 11 августа 1906 г. между М. О. Меньшиковым и Толстым возник резкий спор по вопросам веры. Это была последняя поездка М. О. Меньшикова к Толстому.
264
Творчество французского художника Жюля Бастьен-Лепажа – давнее увлечение Нестерова, считавшего его «первым и величайшим» из современных французских живописцев. «Каждая его вещь, – писал Нестеров летом 1889 г. о своих впечатлениях от посещений Лувра, – это событие, это целый том мудрости, добра и поэзии». Он и позднее не раз возвращался к раздумьям о Бастьен-Лепаже. Мысль, высказанная им в разговоре с Толстым, – почти дословное повторение его суждений, развитых еще в 1903 г. в письме к П. П. Перцову (Нестеров М. В. Из писем. С. 33, 167).
265
Нестеров остался в Ясной Поляне лишь на один день и вечером 23 августа был уже в Москве. В этот свой первый приезд к Толстому Нестеров сделал шесть карандашных набросков с него (фонды Рукописного отдела Государственного музея Л. Н. Толстого (Москва)).
266
Толстой имел в виду своего брата, Николая Николаевича, особенно любимого им.
267
Картина Нестерова «Юность Сергия Радонежского» (1892–1897).