Постклассическая онтология права

Как правило, текст решения суда представляет собой результат понимания судом различных интересов. При этом решение суда может дополнять правовые знания, быть руководством судебной практикой, а судебные комментарии предлагать рекомендации и ссылки для использования в других процессах. Поскольку правовые решения формулируются с помощью профессионального языка, знаковое пространство правового решения представляет собой особый дискурс права. Особенности данной сферы заключаются в том, что она формируется логико-дедуктивными методами аргументации. Главное свойство такой формы аргументации Ж. Лиотар называл паралогией, которая сцепляя разные виды знаний, становится неконтролируемой репрезентацией[479]. Вынесение судебного решения является специальной языковой формой, которая обладает диспозитивностью: схватывает действие и тактику, текст и формы аргументации. Суждение и решение демонстрируют взаимосвязь разных языковых форм: обвинение рассказывает о преступлении; защита представляет стратегию защиты; решение утверждает санкции. Знаки в суде имеют двойственный характер, обеспеченный удвоением сигнификата и сигнификанта[480]. Поэтому для понимания права всегда требуется структурирование и конкретизация языка.

Как подчеркивает российский ученый И.Л. Честнов: «Смысл диалога не в ликвидации одной из сторон (противоположностей), но в их прояснении через противопоставление, то есть в выявлении их несхожести, нетождественности друг другу. Только это дает возможность идентифицировать себя (через различение с чужим) и актуализировать потенциально существующую инновацию при соотнесении, взаимопереходе одной стороны диалогического отношения в другую»[481]. По мнению ученого, диалоговая форма или (диалогика) наиболее полно отражает антропологическую сторону права: «Правая реальность воспроизводится, включая инновации, людьми – их действиями и ментальными психическими процессами. Без анализа того, как воспринимают право люди и действуют в соответствии или вопреки правовым предписаниям невозможна адекватная наука о праве»[482]. Право, как система профессионального языка, несет в себе подчас несовместимые тенденции. Благодаря бинарности правовых конструкций («разрешено» или «запрещено») допускается радикальность противопоставлений, где язык выполняет не функцию коммуникации сторон или гармонизации интересов, а функцию предикации (определения свойств) правовых отношений. Как показывает ряд исследований, именно предикация поддерживает возможность принуждения в праве[483]. По мнению И.Л. Честнова, особый аспект использования языка привел к современному состоянию права[484]. Благодаря метаморфозам языка, практически все понятия классической юриспруденции – норма права, система права, субъект права и т. д. получили возможность надличностного (безличностного) бытия, который стал доминировать над личностью и социальным.

В рамках диалоговой формы понимания, аргументы требуют непосредственного участия их создателей, обсуждаются виды и способы их представления в рамках открытой коммуникации. Если этого нет, то возникает непонимание из-за неясности употребления языка, а еще чаще – «непрозрачности» процедур его употребления, что часто наблюдается в научных дискуссиях. Поэтому диалог становится сегодня фундаментальной характеристикой обновленного правопонимания. «Диалог выступает главной характеристикой современного субъекта, поскольку диалог призван снимать противоречия социального мира», – подчеркивает И. Л. Честнов[485]. С этой точки зрения, модерн можно рассматривать как отказ от простой репрезентации знаний в пользу их понимания и проверки. Искусство диалога ценно, с коммуникативной точки зрения, именно потому, что во время диалоговой формы общения происходит процесс понимания, который ведет к смыслу. Диалоговое сознание появляется всегда, если мы хотим говорить с другими или понимать. «В этом смысле диалог выступает элементом психической организации сознания человека для того чтобы «внешнее» (чужое) могло стать «внутренним» (своим)», – отмечает Ж.Лакан[486]. Таким образом, истина в диалоге не зависит от третьего лица.

В) Нарративное понимание права. Нарративное понимание формируется на основе монологового характера языка, которое организует правовые знания в форме рассказа или повествования о действиях и событиях. Представление действий или событий с помощью языка называют нарративом. Нарратив можно образно соотнести с транспортной системой, которая переносит информацию через «пространство» времени и места. В основе нарратива лежит знание-воспоминание (мимезис), которое обеспечивает жизнь обычного права, передавая опыт из поколения в поколение. В современном судебном процессе, особенно в рамках уголовного права, нарратив является неотъемлемым атрибутом понимания действий и событий. Установление хода события является оценкой преступления, и ядром такой оценки выступает рассказ – реконструкция событии или нарратив. Абстрактный поиск преступника, который вытекает из события совершения преступления, всегда завершается повествованием в ходе которого, субъект обозначается в качестве носителя описанного действия.

Благодаря языку, в рамках нарратива возможно «собирание» мозаики разрозненных событий, которые имеют неоднородный «гетерогенный» характер. Как подчеркивал философ П. Рикер, нарратив формируется на основе определенной структуры, в глубинах которой пересекаются «встречные течения». Нарративный процесс отражает влияние структуры «собранного текста», который является переводом из «диссонанса в консонанс» или «синтезом гетерогенного (неоднородного)»[487]. Такой внутритекстовый процесс, по мысли Рикёра, может способствовать или препятствовать пониманию смысла сообщений. Присутствие в тексте или рассказе гетерогенных элементов объясняется тем, что различные события, как правило, отстоят друг от друга во времени. Таким образом, подчеркивал философ, гетерогенные элементы формируют структуру событий, благодаря которой «поверхность» текста отягощена глубинными смысловыми связями языка.[488]

В ходе нарратива о совершенном преступлении происходит сложный семиотический процесс, который завершается решением суда (приговором). Решение суда устанавливает связь между событием «нанесение вреда» и действием «нанесение вреда». Поиск ответа на вопросы о преступлении и преступнике поддерживается социальным интересом: почему совершаются преступления и как от них нужно защищаться обществу. Персонализация таких историй служит развязкой произошедшего события. Субъект действия обозначается, вследствие чего обвиняемый становится преступником. Таким способом сила суждений, выраженных нарративным языком, репрезентируется в рамках кода дискурса. Поскольку намерения нельзя передать словами, выигрывает вербальная стратегия, которая конкретизирует и детализирует информацию установления хода событий.

Нарративный процесс уголовного дела базируется на синтезе гетерогенных элементов, что делает его важной формой правовой коммуникации. Нарративное понимание характерно в целом для любой правовой практики. Такой синтез когнитивно связывает разрозненные действия и события в единое семантическое пространство «картина происшедшего». Это возможно с помощью собирания таких элементов как:

гипотезы о событии, данной в норме права;

фабулы события, данной в квалификации действия;

сюжета события, представленного рассказом о происшедшем.

Все эти элементы заданы текстом, показаниями или свидетельствами сторон. «Преступление должно всегда быть представлено в виде рассказа, поскольку установление событий связывается с их участниками: они описывают действия или характеризуют причинение вреда как следствие совершенного действия», – пишет Т. Зайберт.[489] Таким образом, нарративное понимание права протекает через реконструкцию содержания текста или рассказа о происшедшем, в ходе которых происходит переход от «обобщенного» понимания к конкретному восприятию.

479

Lyotard J. F. Das postmoderne Wissen. Ein Bericht. Graz, Wien, 1986. S. 98f.

480

Сигнификат – значение знака, сингнификант – материальная сторона знака.

481

Честнов И. Л. Принцип диалога в современной теории права: Проблемы правопонимания // Автореферат дисс докт. юрид. наук. СПб, 2002.

482

Честнов И. Л. Постклассическая теория права. СПб. Алеф Пресс, 2012. С. 14.

483

Seibert. Zeichen – Prozesse. 204s.

484

Честнов И. Л. Постклассическая теория права. С. 166–167.

485

Честнов И. Л. Постклассическая теория права. С. 142.

486

Цит. по кн.: Nilsson A. Das Spiel der Sprache. Wittgenstein, Lacan und Novalis zur Semantisierung von Wirklichkeit und Subjektivitaet in der Bewegung des Dialogs. Regensburg: S. Roderer Verlag, 1997. S. 250–251.

487

Рикёр П. Время и рассказ. Т.1. Интрига и исторический рассказ. М., СПб: Университетская книга, 1998. Интегрирующий элемент нарратива П. Рикёр связывает с синтезом гетерогенного. Этот момент имеет для понимания права большое значение, затрагивая не только понимание текстов, но также понимание действий и событий. Философ подчеркивает, что интегрирование событий в связный рассказ порождает особое нарративное понимание. Такое понимание основано на композиции сюжета рассказанной или описанной истории, которая выступает как интеллигибельный механизм, состоящий из акциденций (случаев), универсального (обобщенного), необходимого или вероятного (эпизодов). Нарратив играет важную роль в понимании – структурирует и объясняет произошедшие или вымышленные события таким образом, что в результате формируется картина действия или события. В этом смысле, нарратив можно считать универсальным генератором правовых значений. С. 97–104.

488

Mueller-Funk W. Zur Narrativitaet von Kulturen: Paul Ricoers Zeit und Erzaehlung // Kulturtheorie. Einfuehrung in Schluesseltexte der Kulturwissenschaft. Tuebingen: Basel, 2006. S.290.

489

Seibert T.M. Erzählen als gesellschaftliche Konstruktion von Kriminalität. In: Erzählte Kriminalität. Zur Typologie und Funktion von narrativen Darstellung in Strafrechtspflege. Tübingen 1973.