Постклассическая онтология права

Проявления нарратива в сфере современной практики права многообразны, и сегодня все чаще говорят о нарративной юриспруденции, которую называют «новой школой теории права» (New School of Legal Theory), чьи философские и эпистемологические основания исходят, прежде всего, из феноменологии[490]. Нарративная юриспруденция побуждает нас «обращаться к праву, думать о нем, понимать его с точки зрения языка», т. е. субъективно переживать право. Феноменология акта «переживать право» означает специфическую активность, через которую мы сами формируем результат понимания и, соответственно, принимаем решения. Г. – Х. Гадамер обозначал такое понимание «специальным случаем применения “общего” к конкретной и “особенной” ситуации».[491] Обращение к анализу нарративности означает фундаментальные изменения в эпистемологии и методологии правовой науки. Именно это имеет в виду немецкий ученый В. Кравиц, говоря о «нарративном» и «лингвистическом» поворотах, произошедших в науке. Предметом дебатов в обновляемой науке становится не только корректность оценки правовых действий и событий. Проблема намного сложнее: фактически речь идет о критериях истины и объективности, об отношениях между реальностью и ее представлением в праве.

Г) Прагматическое понимание права. Прагматическое понимание права – это трехсторонние отношения между правом, реальностью и человеком. В результате прагматического понимания формируется особый вид знаний – собственный, экзистенциальный, опыт субъекта. Любой правовой текст, и действие, выраженное в нем, можно рассматривать как модель знаний, которая актуализируется в ситуации ее исполнения. Прагматизм связывает осуществление правового действия с пониманием его смысла. Теории, которые рассматривают действие как средство реализации цели, пропускают важный аспект исследования действия – понимание его исполнения. Каждое действие исполняется в ситуативном контексте, который задает границы и условия возможностей исполнения действий[492]. В ходе исполнения действий, человек должен постоянно реагировать на новые вызовы изменения ситуации. Поэтому действие и ситуативный контекст действия образуют неразрывное целое. Такая целостность характеризуется тем, что человек одновременно воспринимает и оценивает, как само действие, так и ситуацию его совершения. В процессе исполнения действия происходят постоянные изменения ситуации, которые влияют как на оформление, так и на переоформление действия. Такой процесс характерен не только для каждого отдельно действия, но и для интерсубъективных действий в целом.

Ориентация действия на смысл проводит черту между собственным и несобственным действием, на что обращают внимание пост-классические подходы. Как подчеркивает известный немецкий философ Мартин Хайдеггер, человеческое понимание – это особый вид бытия, который он называет дазайном (от нем. – «Dasein», дословно «быть здесь и сейчас»). Дазайн отпечатан собственными знаками, которые философ называет экзистенциалами. Экзистенциал отмечает нашу принадлежность миру, и является непосредственным (собственным), достоверным знанием. Такое знание лежит в основе веры, формирует собственное убеждение в том, что приобретенный опыт осуществления действия верен, и не требует других форм подтверждения. Такое понимание М. Хайдеггер называет «экзистенциальным анализом» бытия. «Если «жизненный мир» – это мое собственное бытие, то черта понимания проходит между двумя модусами: моим собственным и несобственным действием», – пишет мыслитель[493]. Поэтому на прагматическом уровне ставится вопрос не о цели действия и даже не о мотиве, а о его смысле.

В перспективе прагматического понимания права, предметом проверки и критики становится, прежде всего, нормативные знания. Как подчеркивают немецкие юристы Э. Гедо и Т. Швендер, нормативность можно рассматривать со следующих критических позиций: 1). Необходимости целерационального измерения для социальной практики. Сегодня социальная интеграция как бы авансируется нормативностью, обязывая к «правильным», с точки зрения норм, действиям. Такая нормативность закладывает цели с помощью действий, не имеющих обоснования, и не признает других альтернатив; 2). Универсальности измерения нормативности, которая означает признание власти, которая в условиях анонимной, не персональной публичности, может приводить к необоснованному вторжению в частный мир, делать личность просто «субъектом»[494].

Нормативность предпосылает специфическое (рациональное) описание средств достижения целей. В знаковом пространстве, такие нормы связаны с предварительно заданными значениями права, представляющими теоретические знания. Прагматика отдает предпочтение практическим знаниям, делая акцент на эффективности, действенности нормативности, связанности правовых действий с пониманием человека, который всегда действует в ситуации. Хотя теория позволяет моделировать различные ситуации и, соответственно, делать их предметом оценки, многих объектов для моделирования не существует. Поэтому применение теоретических моделей права на практике можно поставить под сомнение.

Прагматическое понимание способствует проверке обхождения юристов с языком. Прагматика обязывает рассматривать действия в рамках тех условий, которые актуальны в ситуации. «Нарушение такой ситуации чревато тем, что деформируется соотношение между той информацией, которая заложена в юридических текстах и в тех действиях или правоприменительных актах, которые из этих текстов вытекают <..>. Поэтому герменевтический аспект изучения юридического языка должен быть дополнен практическим подходом к распредмечиванию юридических текстов», – считает российский ученый Т.П. Агафонова[495].

Проверка нормативности предполагает также анализ обстоятельств, которые являлись причиной создания правового текста (уровень имеющихся знаний, мотивы авторов права, социальные и исторические условия его создания), которые сравниваются с реальной ситуацией. Прагматика ставит под сомнение утверждение о том, что понятие «интенция автора» можно понимать, как реальное персональное намерение. Подчинение собственного понимания интенции автора текста, который всегда ориентирован на собственный языковой и жизненный опыт, невозможно. «Интерпретатор должен подчиняться тексту не потому, что интерпретация – это власть знаний, а потому, что это добровольный процесс самоподчинения тексту», – подчеркивал Х.-Г. Гадамер.[496] Всякое подчинение однажды оформленным знаниям означает подчинение чужому опыту, «объективность» которых в строгом смысле невозможна.

Дифференциация понимания права в аспекте познания (теоретического знания) и его пользы для практики (прагматического интереса) выводит нас к мысли о том, что конкретное понимание права является своеобразной пробой собственных возможностей для человека. Ценность и смысл права состоит в его многоаспектности, которые подтверждаются конвенционально. Поэтому жизнь права зависит от коммуникации и диалога.

Классическое и постклассическое правопонимание как стили философско-правового мышления

Е.В. Тимошина

Введение в обиход российской теории права на рубеже XX–XXI вв., прежде всего усилиями А. В. Полякова и И. Л. Честнова, концептуальной схемы «классика – постклассика» преследовало, как это видится сегодня, несколько взаимосвязанных целей.

Во-первых, в предлагаемой дихотомии «классика – постклассика» отчетливо просматривалась попытка представить теорию права в качестве неотъемлемой части социогуманитарного знания, что создавало таким образом возможность для определения стратегии развития и перспектив российской теории права. Во-вторых, использование данной схемы было одним из способов обосновать радикальную необходимость обновления методологических оснований российского теоретического правоведения: фиксируя историчность научного знания, эта схема наглядно демонстрировала невозможность мыслить право в соответствии с методологическими стандартами позапрошлого века. В-третьих, это был один из способов дистанцирования от безраздельно господствовавшего тогда в российском правоведении юридического позитивизма, который в этой схеме был помечен красным маркером «классичности».[497] В-четвертых, акцентирование внимание на такой особенности классического правопонимания, как его «бессубъектность»,[498] позволяло – вследствие противопоставления классики и постклассики – обосновать введение в правовую теорию принципиально новой характеристики права – так называемой человекоразмерности. В-пятых, представление классических правовых концепций как исключительно «односторонних» также позволяло, вследствие все той же подчеркиваемой оппозиционности классики и постклассики, обосновать проект интегральной теории права как, по сути, безальтернативного варианта развития постклассического правопонимания.

490

См.: Нарративная юриспруденция или теория правовой коммуникации. Размышления о феноменологии повествования права // Известия ВУЗов: Правоведение, 2012. № 1. C.18–32.

491

Gadamer H.-G. Hermeneutik I. Wahrheit und Methode. Grundzuege einer Hermeneutik // Gesammelte Werke. Bd. 1. Tuebingen, 1960. S. 314, 320 ff.

492

Ситуативный контекст накладывает на действие ряд особенностей: 1)времен-ное течение действия, что означает невозможность обращения вспять событий, сопровождающих действие; 2)изменение и обновление действия через каждую новую ситуацию, которая обуславливает «реверсивность» действия – переход в другие фазы и состояния; 3) обусловленность принятия решения тем пространством, где действие совершается. Временной характер действия не означает его линейность или последовательность отдельных этапов совершения действия, скорее наоборот, это подчеркивает разветвление и взаимную зависимость различных намерений и мотивов. По этим причинам действие никогда не может придерживаться схем, оно всегда развивается из контекста. Это значит, что действие не придерживается и не поддерживается целью, как это считают классические подходы. Скорее, действие сопровождается и направляется смыслом его осуществления, который формируется через взаимосвязь с другими действиями и обстоятельствами.

493

Heidegger М. Sein und Zeit. Tuebingen: Max Niemeyer, 2001. S. 144f.

494

У Мартина Хайдеггера этот уровень идентифицируется безличным местоимением „man“.

495

Агафонова Т. П. Рационалистическая интерпретация юридического текста и основы правовой герменевтики // Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук. 2011. № 9. С. 100–101.

496

Gadamer H. G. Wahrheit und Methode. S. 316.

497

Думаю, что позиция, представляющая юридический позитивизм (наряду с юс-натурализмом) как исключительно классический вариант правопонимания (см., напр.: Поляков А. В. Что есть право? // Правоведение. 2012. № 6. С. 207–208), в известном смысле огрубляет историю и содержание данного теоретико-правового подхода. Очевидно, что юридический позитивизм может быть классическим (в варианте Дж. Остина и Г. Ф. Шершеневича) и постклассическим (например, в варианте Г. Кельзена и Г. Харта) – стилевые различия между ними легко прочитываются уже на уровне методологических оснований соответствующих правовых концепций. В связи с этим трудно согласиться с интерпретацией учения Г. Кельзена как классического только на основании его так называемой «односторонности» (Поляков А. В. Правовые учения ХХ в. // Козлихин И. Ю., Поляков А. В., Тимошина Е. В. История политических и правовых учений. СПб., 2007. С. 398, 469), так как чистое учение о праве базировалось уже на неклассических методологических стратегиях, в частности, на неокантианстве и аналитической феноменологии Э. Гуссерля периода «Логических исследований».

498

Поляков А. В. Прощание с классикой, или как возможна коммуникативная теория права // Российский ежегодник теории права. № 1. 2008. СПб., 2009. С. 12.