Постклассическая онтология права

Мир человека связывался Э. Гуссерлем со свободой, которая понимается им в качестве ответственности. Феноменологическое понимание свободы значительно отличается от того, что предлагает классическая философия. Прежде всего, феноменология считает, что человеческое понимание не «нагоняет» предметность права, поскольку ответственность за собственные действия привязана к пространству открывающихся возможностей. Такие возможности связаны не только с потенциальным, но и с реальным знанием и имеющимся опытом, которые неотделимы от человека в качестве ответственно действующего субъекта. Убеждая нас в том, что право в качестве «целого» распадается на разные «регионы» бытия, феноменология рассматривает «целое» только как горизонт различных представлений. Формы и связи между ними обусловлены социокультурными особенностями, условиями познания и ситуацией понимания правовой реальности человеком. Поэтому заслугой феноменологии является демонстрация того, что право раскрывается перспективно, через многообразие понимания его образов и форм.

Способы понимания права человеком. Социокультурные и исторические особенности форм представления права делают наглядным различия в способах понимания права. В их числе можно выделить: а) дискурсивную, б) диалоговую, с) нарративную и д) прагматическую форму понимания, каждая из которых имеет свои характерные особенности.

А) Дискурсивное понимание права – это фиксирование правовых знаний с помощью дискурса. Дискурс права представляет собой процесс создания «семантического кода» права. Семантический код – это рациональное (теоретическое) знание, представленное в знаковых формах. «В процессе создания семантического кода (дискурса) формируется особая «закрытая» коммуникация, которую можно охарактеризовать следующим образом: «кто-то – с кем-то – о чем-то говорит», – пишет И. Маттерн[469] Дискурс права закрепляет особую форму регламентированного понимания права. Основной задачей такого дискурса является сигнификация (создание языкового кода), который управляет пространством организации правовых знаний. Как подчеркивал философ М. Фуко, дискурс отличается рядом особенностей в своей организации: репрезентация связывается с избранными субъектами и определяется статусом; доминируют односторонние правила ведения дискурса; происходит внешнее распределение «обязанностей»: разрешения и запреты («кому» и «что» можно делать и говорить) обеспечиваются институциональным принуждением; дискурсивное общение привязано к власти, подчинено ей и контролируемо.[470] В своих работах М.Фуко убеждает нас в том, что материальным актом таких отношений неизменно выступает языковой акт. Язык является не просто точкой зрения или формулировкой права, но и мощным рычагом воздействия на отношения людей. Дискурс означает укрепленный и отрегулированный язык, что делает наглядным такие феномены как создание моделей или сериализация действий.[471] Современная правовая культура основана на бинарном механизме создания правил и их оценки, что неизбежно отводит человеку лишь второстепенную роль.

Главный результат правового дискурса – диспозитивность права. Диспозитивность образует сеть предложений, с помощью языковых и материальных средств, оформляющих принуждение[472]. Основой диспозитивности права выступает структура языка, которая строится на основе двух элементов – «правила поведения» и «наказания». Такое строение права достигается использованием особого синтаксиса языка, построенного на основе функциональных операторов. В их числе, выделяется оператор «если <..> то», который лежит в основе структуры нормы, и характеризуется способностью предпосылать и вводить условия, за пределами которых не признаются другие альтернативы. Как подчеркивает немецкий юрист Т. Зайберт, диспозитивность права стала результатом развития стратегии языка, которая закрепила монополию на средства «распоряжения» человеком[473]. Поскольку в XVIII веке критерием оценки действия и вынесения судебного решения выступала принадлежность к сословию, это препятствовало вмешательству в этот процесс государства. Благодаря связи дискурса и практики, в праве оказались соединены гетерогенные элементы регулирования (административные меры, карательные учреждения, научные аргументы, философские и этические сентенции). С помощью диспозитивности суждений, наказание получило оформление в качестве правового института[474].

Дискурс права закрепляет «семантическое дирижирование» правовым языком, выделяя производителя и реципиента правовой семантики. Дискурс права способствует также тому, что закрепляется влияние на предмет права. Кодирование придает действиям и событиям особое, правовое, значение, поскольку оценка производится в системе двоичного кода. Через бинарность права закладывается противостояние сторон. Так в уголовном процессе роль обвиняемого создает психологическое давление, препятствуя добровольному признанию вины. Поэтому сторона обвинения должна доказывать его виновность, а концентрация интереса на мотивации действий обвиняемого делает все возражения защиты малоэффективными. То, что оценивает язык права, всегда «сдвигает» и изменяет потенциал принятия судебного решения. Поиск истины в суде, в отличие от обычного поиска истины, превращается в актуализацию схем, заложенных правовым текстом. Такой процесс покоится не на наглядности или рассмотрении доказательств, а на совокупности представляемых по установленным правилам суждений. Суд видит не столько свидетелей, виновного или доказательства, сколько их выражение, и соответственно, оценку, правовым содержанием. «Представление доказательств и свидетельства сторон в суде выступают «сырьем» семантического процесса, которое используется для сравнения случая с его текстовым описанием», – пишет Т. Зайберт[475] Описание текстом обстоятельств дела вводится с тем, чтобы изменять, препятствовать непредвиденному результату, делать такой результат предсказуемым. По сути «структура «субъект – предикат» меняется только на операторов конкретизации», – подчеркивает Г. Родинген[476]. Это делает наглядным за счет чего существует позитивизм, где «мысли-понятия» и «мысли-слова» имеют приоритет перед «мыслью-действием». Позитивизм всегда позволяет использовать правовой формализм в корыстных интересах, в результате чего стороны процесса начинают охотиться за доказательствами с помощью полицейских, административных или иных средств.

Кодирование права затрагивает не только предметное содержание, но и прагматическую установку права, которая подчиняет сознание тому, как следует понимать правовое содержание. Этим процессом нередко заняты конституционные суды, которые демонстрируют зависимость правосудия от государства. История знает немало примеров того, как власть диктует семантическое кодирование права. Неслучайно в нацистской Германии постоянно шел процесс ужесточения наказаний, которые использовались в «политических делах» конца 30-х гг. ХХ века[477]. Кодирование того, как должны пониматься, и соответственно, оцениваться «политические дела», осуществляется через «сигнификацию» истины: то, что обозначено текстом и становится содержанием решения. Таким способом, как подчеркивал философ Г. Радбрух, можно обозначать все что угодно, не проводя различий между «правом» и «не правом».

Б) Диалоговое понимание права. Диалоговое понимание права – это поиск, развитие и обоснования тех знаний, которые обобщенно можно называть герменевтическим знанием (фронезис). Как показывает процесс диалога, важны не столько сами знания (они могут быть отчасти и рациональными), сколько средства, которыми они достигаются. Концепция диалога наглядно показывает недостатки судебной модели коммуникации, которую можно назвать «условной формой диалога». Это объясняется тем, что судебный диалог ограничен дискурсом права. В системе романо-германского права такие ограничения проявляются в том, что поиск результата (правового решения) происходит через регулируемый юридический процесс, который иногда называют «специальной инстанцией» дискурса[478]. В ходе такого процесса происходит нормирование коммуникации, определяющей «кто», «где», «что», «как» должен говорить.

469

Mattern J. Ricoeur. Zur Einführung. Hamburg: Junius Verlag, 1996. S. 93ff.

470

Foucault M. Die Ordnung des Diskurses. Frankfurt/M, 1977. S. 5.

471

Foucault M. Die Ordnung des Diskurses. Frankfurt/M, 1977. S.8 ff.

472

См.: Foucault M. Überwachen und Strafen. Die Geburt des Gefängnisses. Frankfurt, 1976.

473

Seibert Th.-M. Zeichen – Prozesse. Grenzgänge zur Semiotik des Rechts. Berlin, Duncker &Humbolt, 1996. 204s. S. 81ff.

474

Силу диспозиции поддерживает «фиктивный текст», который формирует образ картины преступления. То, что преступник совершает, не только мотивируется, но и юридически конструируется. В аспекте диспозитивности суждений, обвиняемый рассматривается как объект, а суд как адресат правовых значений. Диспозиция делает референтом лицо, которое совершает преступление. Благодаря этому, преступление не просто обозначается, но и «добавляется» к субъекту. Таким образом, обвиняемый превращается в референциальный объект текста: суд относится к субъекту обвинения как к тому, кто «действовал», и поскольку он «действовал», должен быть осужден.

475

Seibert. Zeichen – Prozesse. Grenzgänge zur Semiotik des Rechts. S.69.

476

Rodingen H. Pragmatik der juristischen Argumentation. Freiburg, 1977. S.27.

477

Notverordnung 6.10.1931. Reichsgesetzblatt I, S.565.

478

Seibert. Zeichen – Prozesse. S.61.