Постклассическая онтология права

Б) Формальный априоризм права Г. Кельзена и Ф. Кауфмана. Как ни парадоксально, но Г. Кельзен был поклонником работ Э. Гуссерля. Создавая Чистую теорию права, он считал, что ориентируется на идеи феноменологии. «Чистоту» права он искал в свободе права от идеологических и естественно-научных установок, выделяя ценность логических исследований Гуссерля. Логика в представлениях Кельзена является пространством идеальным предметов или как выражался сам автор: «Теоретической областью, которая защищена от психологизма»[412]. Несмотря на стремление использовать идеи Гуссерля, Кельзен не смог выйти за рамках кантианства, оставаясь по сути неокантианцем. Э. Гуссерль, знакомый с работами Кельзена, отмечал, что противопоставление эмпирических чувств и априорных форм в Чистой теории права, делают затруднительным соединение этих элементов[413]. Сама же концепция Кельзена была отнесена Гуссерлем к категории формально-априорных проектов.

Известный юрист Феликс Кауфман, считавший себя учеником Венской школы и Г.Кельзена пытался развивать его идеи в феноменологическом ключе. В известной работе «Логика и право» (1922) Ф.Кауфман предложил свой проект «формальной онтологии», куда он включил не только логику, но и целую сферу познания, которая охватывала эпистемологию, критическую теорию и теорию науки вообще. Правовую теорию ученый считал как логической, так и априорной наукой. В отличие от А. Райнаха, которого занимали материальные условия существования априори, Кауфмана интересовали формально-грамматические условия существования права, куда он относил, прежде всего, «правовые предложения»[414]. Следуя этой идее, Кауфман называл «сущностью права» правовое понятие, которое, как он ошибочно полагал, независимо ни от чего[415]. Аргументы Гуссерля против психологизма Кауфман переформулировал следующим образом: «Все законы психического являются законами опыта. Их значение ассерторическое[416] и на этой основе невозможно основать аподиктические[417] значения логики. Попытка вывести логику из психологии приводит к необходимости преобразовывать логические заключения в заключения опыта. Такое превращение делает логику бессмысленной, а теорию невозможной» – писал Ф. Кауфман[418].

Отталкиваясь от идей Э. Гуссерля, изложенных в его исследовании «Факт и сущность» в качестве принципа различения фактических и эйдетических наук, Кауфман ищет точку сближения с Р. Карнапом и другими представителями Венского кружка. Он полагает, что Г. Кельзен опирается в своем учении на опровержение феноменологией психологизма. Однако Кельзен, сводя все к Основной норме, опирается на систему циркулярного мышления кантианства. Так он понимает право как норму, долженствование, порядок, которые выводятся дедуктивным путем. Правопорядок является для Кельзена конгломератом норм, содержание которых заполняется неким идеальным субъектом, который он называет «авторитетом»[419]. Очевидно, что дедуктивно выстроенная норма, выступающая априори, опирается на логику и теоретическую философию. Даже правовое значение события выводится дедуктивно, следуя абстрактной схеме мышления[420]. Это не имеет ничего общего с феноменологией.

Полагая, что право – это сформулированные и санкционированные нормы о человеческом поведении, Кауфман придает специфическое содержание правовым высказываниям. Поэтому задачей теории права он видит: с одной стороны, разработку метода для схватывание смысла содержания правовых предложений в дескриптивном анализе, а с другой, обоснование особой «связи», которая соединяет все воедино[421]. Вопрос как соединять такие разнородные сущности как факты, ценности, действия и правовые предложения, остается в концепции Кауфмана не ясно. Применение феноменологии Ф.Кауфмана ограничивается априоризмом, который представляет абстрактную теорию права, не способную быть частью жизненного мира. Таким образом, данный проект ограничивается формальной онтологией, где право лишено живой связи с миром человека.

Как подчеркивал Гуссерль, правовое общество может идентифицироваться в качестве интерсубъективного общества, только если право признается и создается конкретными субъектами. Правовые правила превращаются в правилами принуждения, или нормы только если члены общества признают эти нормы и принимают обязательства. Только признание может поддерживать право в ракурсе наказания. Общие нормы воления действуют параллельно с нормами права, но не замещают их, поэтому правовое общество должно создавать условия для признания и тех, и других, и уметь использовать их диалектически[422]. Гуссерль подчеркивал, что принуждение следует различать как в материальном, так и идеальном смысле. Право не является продуктом культуры как музыка или язык. Сообщество, которое учреждает себя как определенный союз или объединение, руководствуется волей в поиске компромисса и только так осознается единство взаимных прав и обязанностей[423]. Анализируя эти идеи, Ю. Хабермас считает, что права без фактических принудительных компонентов не существует. «Фактичность права как социального института состоит в претензии права быть значимым, а значит иметь интерсубъективноую основу, необходимую для признания и эффективности действующих норм» – пишет философ[424]. Представляется этот подход не учитывает тот факт, что право является многомерным феноменом, не сводящимся просто к фактической реальности.

Общие формы правовых явлений – это нормы суждения о них, поэтому позитивный порядок в феноменологическом анализе должен быть соединен с одной стороны, с интерсубъективным, а с другой, с индивидуальным пространством. Обоснование связей между ними выступает главной проблемой феноменологии права, которая предлагает различные решения. Так А. Райнах связывал этот процесс с социальными актами. Их смысл заключался в переходе от конституции материальных вещей с ее упрощенностью восприятия к соединению разных предметных регионов в интенциональном акте сознания[425]. Так должна рождаться новая «предметность» высшего порядка – право интерсубъективного сообщества.

«Жизненный мир» как онтология социальной реальности А. Шюца. Известный феноменолог А. Шюц знанимался анализом социальной реальности. Высоко оценивал идеи Г. Кельзена, но в отличие от него, Шюц искал место право в конструкции жизненного мира. Идея мыслителя, что человек не только мыслит, но действует, чувствует и воспринимает, является феноменологической идеей, в основе которой лежит интенциональность. Мыслитель дифференцирует просто поведение (как абстрактный тип) и человеческое действие (как интенциональный тип). В 1932 году в своей главной работе «Смысловая структура социального мира», Шюц пишет: «Трансцедентальная феноменология раскрывается в разных слоях философии, которые должны быть направлены на реальное обоснование проблемы смысла»[426]. В этой позиции прослеживается влияние не только Э. Гуссерля, но и Н.Гартмана, который разнимался дифференцированной онтологией «многослойной реальности».

Следуя главному феноменологическому посылу, что смыслопорождение – это продукт интенциональности, Шюц видит свою задачу в том, чтобы создать адекватную конструкцию социального мира, помогающую схватывать «смысл»[427]. Такая конструкция базируется, как и предлагал Э.Гуссерль, на структурном анализе. Априоризм, который предпочитает Шюц, также ограничивает феноменологический метод, как и разработка «чистой грамматики», поскольку оба подхода преследуют чисто эпистемологические цели, что критиковал сам Гуссерль. Корреляционное априори акта и предмета у Шюца выступает стремлением следовать феноменологической линии Гуссерля, но это ограничивает выход на уровень интерсубъектиивного и следовательно главную цель Шюца – обоснование «жизненного мира».

412

Kelsen H. Reine Rechtslehre. Nachdruck der Aufl.1960. Wien, 2000. S. 3.

413

Husserl E. Aufsätze und Vorträge (1922–1937). In: Gesammelte Werke. Bd. 27. Kluwer 1989. S. 221.

414

Kaufma