Постклассическая онтология права

Диалогическая онтология права, используя социально-философскую концепцию диалогизма, акцентирует внимание на внутреннем диалоге как предпосылке успешности правовой коммуникации, на психических (психологических) и лингвистических механизмах достижения консенсуса в обществе, на дискурсивности юридических практик, на механизмах правовой социализации и идентичности, на предвосхищении собственного поведения, ожиданиях поведения от «обобщенного Другого». Эти и другие проблемы – субъекта ответственного поведения, общественного консенсуса и договора, взаимопонимания и т. д. – были сформулированы и получили теоретическое осмысление (хотя и, конечно, никак не окончательное решение, что невозможно в принципе) именно в диалогической философии П. Рикера, Г.-Г. Гадамера, В.С. Библера, а не коммуникативной.

По большому счету, на мой взгляд, не так уж и важно, как именовать исследования, например, Ю. Хабермаса или Ю. М. Лотмана – коммуникативными или диалогическими. В них можно обнаружить и то, и другое, тем более, что граница между этими направлениями философской и научной мысли весьма относительная. Важно не название, а новаторство результата исследования, полученного в рамках любого направления.

По поводу же непроясненности трансцендентного критерия диалога[319] (это во-вторых) замечу, о чем уже шла речь выше, что без нормального воспроизводства социума, без минимума функциональности, то есть, легитимности и эффективности права, в условиях социальной аномии (это и есть показатель функциональности права) никакая коммуникация или диалог невозможны. Трансцендентная универсальность права – это абстракция самого высокого порядка как априорные условия возможности существования человека, общества, права. Наполнить ее конкретным содержанием можно только в соответствующем историческом и социокультурном контексте. Доказательность этого критерия – условия – диалогичности права методом «от противного» (если общество существует, то в нем не могут не быть нормы, которые обеспечивают это существование) ничуть не хуже положения А.В. Полякова по поводу наличия легитимации, которую «можно проверить эмпирически: реальное, публичное и свободное использование субъектами своих прав и следование своим правовым обязанностям свидетельствует о минимально необходимой степени легитимации правовых текстов».

Таким образом, с моей точки зрения, диалогическая и коммуникативная программы онтологии права взаимопересекаются и у них гораздо больше общего, чем принципиальных противоречий.

Правопонимание в контексте постклассической онтологии

М.В. Ульмер-Байтеева

О различиях классической и неклассической онтологии. Онтология (в переводе с греч. «онто, онтос» – сущее) занимается всеобъемлющими вопросами – «что» и «как» существует в реальности[320]. Начиная с античности, онтология рассматривалась в качестве теоретической науки о сущем. Для Аристотеля сущее есть все, что существует в соответствии с определенными принципами и причинами[321]. Начиная с Канта, вопрос о сущем был радикально переформулирован – об условиях познания бытия. С этого момента, онтология была вытеснена эпистемологией. Классическая теория познания представляет собой дескриптивный дискурс, т. е. описание мира, которое рассматривается как сам мир[322]. Такой «эпистемолого-дескриптивный» подход часто называют репрезентацией (или «дублированным» представлением) реальности. Метод такого представления выступает, как замечал Э.Гуссерль, «олицетворением мечты Лейбница о системном единстве априорных наук, порождая особую форму догматизма, преодолевающего необходимость своего обоснования»[323]. Поэтому призыв феноменологии «К самим вещам!» означает отказ от репрезентативного представления мира и удвоения его структур с помощью понятий и категорий.

Начиная с феноменологии, мир становится не только объектом познания, но и понимания его законов и структур. Поскольку мир целиком познавать невозможно, феноменология пытается фундаментально изменить подход к пониманию бытия: мир больше не рассматривается как некое абстрактное единство, он рассматривается как анализ отношений составляющих его «частей»[324]. В феноменологической перспективе целостный «предмет» дифференцируется на неоднородные сегменты, которые характеризуются особенностями их организации, обусловленных спецификой их бытия[325]. Изучением такой дифференциации занимается стратифицированная онтология[326]. Идею дифференцированной онтологии предлагал еще Ф. Брентано, который выделил особенности материальной онтологии, называемой сегодня «реизмом» (от лат. «Res» – вещь). Отталкиваясь от этих положений, Э. Гуссерль выдвигает идею предметной «региональной онтологии».

Критикуя феноменологический взгляд на онтологию, Н.Гартман разрабатывает альтернативный вариант онтологии-диверсифицирует онтологию на отдельные «слои бытия» и показывает, что сущее разнообразно, хотя и познается с помощью категориальных форм. В отличие от Гартмана и Гуссерля, М.Хайдеггер полагал, что отдельные виды реальности нередуцируемы к понятиям и категориям. Таким видом реальности является прежде всего мир человека, представляемый онтологией дазайн (Dasein). «Быть-в-мире», по Хайдеггеру, означает изменять этот мир, т. е. структурировать с помощью своего действия. Такие изменения происходят через активность человека, разнообразие жизни и деятельности, которые выражаются не через категориальные, а экзистенциальные формы (экзистенциалы)[327]. Это дает толчок развития непредметной онтологии, которая получает развитие у многочисленных последователей философа[328].

В современной философии, в частности, в работах известного философа У. Куайна, вид непредметной онтологии получает особое развитие в «онтологии языка». Мыслитель подчеркивает, что любое сущее может выражаться через различные языковые формы, с помощью которых мы говорим о нем[329]. Именно с вербальной предикацией связаны наиболее перспективные идеи о природе «динамических сущностей», которые представляют собой особый «предмет» онтологии событий[330].

Преимущества дифференциации онтологии на отдельные «сегменты» заключаются в том, что различия в предметных априори позволяют допускать трансформацию соответствующих им конструкций и форм, которые относятся к разным видам реальности. Свидетельством многообразия существования предметов выступают разные способы их восприятия человека. С точки зрения феноменологии, между чувственным восприятием и интенциональным переживанием существуют коррелированная связь. Она характеризуются, прежде всего тем, что интенциональное переживание невозможно без восприятия, и наоборот. Представляется, что в свете этих идей классические подходы к правопониманию получают принципиально новый взгляд на природу бытия права.

В современном правоведении часто ставится вопрос о том, стоит ли противопоставлять классический и неклассический подходы. Так российский ученый-юрист Е.В. Тимошина пишет: «Фиксируя стилевые различия классического и постклассического правопонимания, важным представляется избежать концептуальной идеализации какого-либо из них, в связи с чем необходимо прояснить теоретико-методологическое значение данной типологии»[331]. При этом автор ищет сходства и различия на гносеологическом и методологическом уровнях. Феноменология подчеркивает, что и метафизический, и позитивистский стиль мышления представляют собой «две разные культуры» понимания мира. Признавая заслуги обоих «культур понимания мира», Э. Гуссерль предлагает ставить вопрос не что такое «бытие» и не что такое «предмет», а что такое «бытие предмета». Таким образом, главным объектом критики становится даже не научно-ориентированный стиль мышления, а классический подход к онтологии.

319

Трансцендентальный критерий права – с моей точки зрения – это не просто «сопротивление структуры», понимаемое как ограничения, налагаемые на конструктивистскую активность человека, и не «нормативное долженствование в духе классического юснатурализма», но «социальные условия жизнеобеспечения существования человечества». – Harre R. Social Being. 2-nd end. Oxford, 1993.

320

Начиная с XVII века термин «онтология» стал использоваться для обозначения учения о бытии и сущем, определяя через понятия формальные и материальные принципы реальности. В античности, онтология не выделялась в качестве обособленного учения, а являлась основной частью Общей метафизики. Она занималась высшими принципами и законами бытия: они должны были быть непротиворечивы, за это отвечал формально-логический аппарат, который использовался для установления истины в высказываниях о бытии. Так «предмет» (или конкретный объект) признавался реальным, а высказывание о нем истинным, если все утверждения о нем соответствовали Закону достаточного основания. Анализом содержания разных предметов занималась «материальная» онтология, которая структурировала и упорядочивала элементы конкретного бытия по группам, видам и родам, отличая тем самым одно явление от другого. Таким образом, классификация бытия, где систематизировались и упорядочивались Часть и Целое, с помощью которых, явления реального мира находили свое место, выступала задачей материальной онтологии./ «Ontologie». In: Der Brockhaus Philosophie. Idee, Denker und Begriffe. 2004. S. 242–243.

321

Такой подход был обозначен Аристотелем в качестве первой философии обоснования бытия вещей, которые в свою очередь предпосылались затем другим наукам. Вопрос о причинах и принципах сущего (субстанции – от греч. «Usiа») соотносится мыслителем с основой бытия вещи. Для Аристотеля – это форма сущего (от греч. «Eidos»), которая обозначается им как первая субстанция. В дальнейшем Аристотель ввел другие базовые понятия онтологии, и к понятиям «форма» и «материя», добавились «акт» и «потенция», «истина» и ряд других, которые составляют словарь Общей метафизики./ «Ontologie». /«Metaphysics». The Cambridge Dictionary of Philosophy. Third edition 2015. P. 661–662.

322

Schädelbach H. Erke

323

Husserl. Encyclopaedia Brita

324

Анализ отношений Части и Целого может быть мереологическим (от греч. «меризм» – часть, доля) методом умозаключения и выявлять упорядоченность и определенность вещей, исходя из того как «целое» становится суммой «частей», и чем определяется их качественное состояние. Переход от части, к «целому», может осуществляется не только на основании абстрагирования, но и идеации. Специфика такого перехода состоит в том, что осуществляя перенос свойств и отдельных частей на «целое», происходит изменение сущности. Это отражает общие свойства множества сложных «явлений», надындивидуальность которых выражает свойства практически всех социальных объектов./ Словарь философских символов/под ред. В.Г.Кузнецова. – М.: Инфра – М., 2004. – С. 316.

325

См.: Ingarden R. der Streit um die Existenz der Welt. Bd. 2. Formalontologie. Teil 1. Form und Wesen; Teil 2. Welt und Bewußtsein. Tübingen, 1965.

326

См. Васюков В. Л. Формальная феноменология. Мысль, 1999. С. 12–13.

327

Heidegger M. Sein und Zeit. Max Miemeyer, Tübingen, 1986. S. 298 f.

328

М. Хайдеггер установил новое онтологическое основание для наук, поскольку сущее дазайна «самовыражается» с помощью, но не в предметных формах, а формах экзистенциальных/ «Metaphysics». The Cambridge Dictionary of Philosophy. Third edition 2015. P. 661–664.

329

Quine W. Wort und Gegenstand. Stuttgart. Reclam, 1980. Уже Аристотель обращал особое внимание на роль языка. Так он относил языковые выражения (категории высказывания), связывающие различные ссылки и отношения с первичным сущим (субстанцией – от греч. «Usiа») к средствам обоснования конкретной вещи. «Ontology». /«Metaphysics». The Cambridge Dictionary of Philosophy. Third edition 2015. P. 661–662.

330

Васюков В.Л. Формальная феноменология. Мысль, 1999. С. 12–13.

331

Тимошина Е.В. Классическое и постклассическое правопонимание как стили мышления. /Коммуникативная теория права и современные проблемы юриспруденции. К 60-летию А.В. Полякова. Том 1. Алеф-Пресс. СПб, 2014. С. 80, 83.