Постклассическая онтология права

Институты, утверждает П. Рикер, легитимируются дискурсами и текстами, а эти последние производятся, высказываются и публикуются институтами, жаждущими легитимации[310]. Отсюда возникаетеще один парадокс легитимности – парадокс представительства – самоосвящения представителя, действующего, якобы, от имени представляемого. Парадоксальность представительства состоит в том, что доверенное лицо обретает власть над передавшим ему свои полномочия[311]. Это связано с тем, что группа образует себя как раз с помощью делегирования, наделяя мандатом выступать от своего имени какого-либо индивида. В результате возникает отношение метонимии: доверенное лицо превращается в часть группы, которая может функционировать как знак вместо целой группы. «Обозначающее – это не только тот, кто выражает и представляет обозначаемую группу; это тот, благодаря кому группа узнает, что она существует, тот, кто обладает способностью, мобилизуя обозначаемую им группу, обеспечивать ей внешнее существование»[312].

Особое значение проблема представительства приобретает в эпоху глобальных проблем современности, когда происходит рост некомпетентности масс вследствие дифференциации знания. Может ли народ давать компетентные наказы своим избирателям или хотя бы компетентно их контролировать, если признать преимущества свободного мандата над императивным? Сомнительность положительного ответа вытекает как раз из растущей некомпетентности большинства и манипулируемости общественным мнением[313]. Проблема представительства усугубляется также тем, что, как доказал К. Арроу, с одной стороны, результат голосования – единственного способа обеспечить представительство – прямо зависит от процедуры его проведения, а, с другой стороны, не существует правила коллективного выбора, удовлетворяющего принципам демократии[314].

Легитимность права, следует согласиться с А.В. Поляковым, достаточно сложно измерить. Границы легитимности условны и изменчивы; они простираются от полного доверия до критического отношения к соответствующему институту права. Механизм воспроизводства (как инновационного, так и традиционного) легитимности права – дискурсивные практики социальных групп в борьбе за право официальной номинации социальных явлений, в том числе, юридической квалификации. Именно победитель с помощью символической власти номинации «убеждает» население в легитимности соответствующей картины мира, правовой реальности. До тех пор, пока широкие массы населения не выступают открыто против такой картины мира – в данном социуме имеет место легитимность как содержание диалогичности.

Подводя некоторый итог, можно утверждать, что диалог в праве – это универсальная абстракция, необходимая для уважительного отношения к Другому, это отказ от привилегии собственной точки зрения, от доминирования или «агрессивного насилия». В то же время правовой диалог – это артикуляция различий в рамках «продуктивной коммунальности», а не утопия всеобщей дружбы или любви. Диалог в праве – это признание необходимости Другого (или «другости», по терминологии П. Рикера) как условие выживания всех.

Обладает ли диалогическая онтология права эвристической ценностью, или это не более чем другое обозначение коммуникативной теории, как полагает А.В. Поляков? В частности, он пишет: «…диалог…есть все та же коммуникация и переименование коммуникации в диалог ничего нового для понимания этого явления не дает. He добавляет ясности и принципиальное положение автора о том, что право – это не любой диалог, а только такой, “который обеспечивает нормальное функционирование социума”. Здесь неожиданным образом в понятие права вмешивается нормативное долженствование в духе классического юснатурализма»[315].

Во-первых, и коммуникативная, и диалогическая теории – это применение соответствующих социально-философских концепций к исследованию права. Такой подход, связанный с выходом юриспруденции в междисциплинарную область, позволяет по-новому взглянуть на традиционную проблематику юридической науки и открыть новые пласты, аспекты потенциально «неисчерпаемого» (как неисчерпаем, по мнению физики, электрон и, а с позиций социальной философии – человек, политика или экономика) явления – права. То, что диалогизм близок коммуникации или наоборот, отрицать бессмысленно. Поэтому в принципе эти подходы можно считать как «комплементарными». Но не любая коммуникация является одновременно диалогом, поэтому полной синонимии между этими понятиями и тождества между концепциями нет (хотя близость, несомненно, повторюсь, присутствует). Содержанием правовой коммуникации, как ее понимает А.В. Поляков, как раз и является диалог, предполагающий принятие позиции Другого, соотнесение экпектаций участников интеракции[316]. Это не просто «условие коммуникации», как пишет А.В. Поляков, а содержание правовой коммуникации, которая выступает формой диалога. Полагать, что «это обстоятельство давно уже выяснено в современной науке»[317], на мой взгляд, некоторое преувеличение: современная наука пока еще очень далека от выяснения того, как и почему в одних случаях диалог (или коммуникация) протекает нормально и достигает желаемого результата, в других – нет. Измерение принятия точки зрения Другого или взаимного признания субъектов правовой коммуникации как некой «социальной энергии, дающей возможность субъектам публично и с осознанием своей правоты выступать носителями прав и обязанностей, а также отстаивать и защищать свои права» (по А.В. Полякову) выглядит достаточно туманно (что это за энергия, каковы критерии «осознанности правоты» и т. д.), что не означает бесперспективности и необходимости продолжения попыток такого измерения.

По мнению А.В. Полякова, «туманность» моей интерпретации диалога состоит в том, что «диалог – это взаимообусловленность, взаимодополнение и взаимопереход каких-то явлений: материального и идеального, должного и сущего и т. д. Данная трактовка диалога ничем не отличается от смысла тех явлений, через которые его описывают, – взаимообусловленности, взаимодополнения, взаимодействие, взаимозависимости. Такого рода «диалоги» можно найти в природе, в сфере материального существования каких-то внешних объектов. Если есть, например, взаимообусловленность движения по орбите Земли и Луны, то можно сказать, что эти небесные тела ведут между собой “диалог”. … При этом уточняется, что взаимодействие может быть названо диалогом только в том случае, если интеракции происходит принятие точки зрения другого, кем бы этот другой ни был. Здесь уже возникает другая концепция диалога, не стыкующаяся с первой. Ведь ни “материальное”, ни “идеальное” людьми не являются»[318]. Диалог, конечно, возможен только в социальных явлениях и процессах, включающих психическую их сторону, то есть, внутренний диалог. Однако специфика социального состоит в овеществлении (реификации или объективации, иногда – натурализации) отношений между людьми: последние приобретают в общественном сознании вид или форму природных, объективных феноменов. Поэтому социальная философия, а вслед за ней и все социальные науки, используют (по крайней мере, использовали до сих пор) такие натуралистические выражения, как «материальное», «идеальное», «должное», «сущее» и т. д. Как раз диалогическая методология призвана показать, что за этими реифицирующими понятиями скрываются взаимодействия (ментальные и поведенческие) между людьми. Когда единичное начинает многократно воспроизводится (повторяться), то оно превращается в сознании людей в типичное, обеспечивающее нормативность и социализацию жизненного мира. Собственно, внутренний диалог и есть соотнесение себя (личностной интенции) с этим типичным; это и есть принятие точки зрения Другого. Другими словами, материальное, идеальное, должное, сущее и т. д. существуют только в знаковой форме и практиках людей. Взаимообусловленность, взаимодополнения, взаимодействие, взаимозависимости – это понятия, призванные показать, что одна сторона или аспект не существует без другой и как именно эти противоположные стороны сосуществуют. Тем самым проясняется механизм воспроизводства правовой реальности, содержанием которого и выступает, с моей точки зрения, диалог. Странно, что это вызывает некоторое недопонимание.

310

Рикер П. Справедливое. С. 209.

311

Бурдье П. Делегирование и политический фетишизм // Социология политики. М., 1993. С. 233.

312

Там же. С. 239.

313

О манипулируемости общественным мнением см.: Шампань П. Делать мнение: новая политическая игра. М., 1997.

314

Arrow K. Social Choice and Individual Values. N.Y., 1951.

315

Поляков А. В. Право: между прошлым и будущим // Известия вузов. Правоведение. 2013. № 3. С. 9. Я благодарен А.В. Полякову за конструктивную критику моей позиции: без таковой невозможно ее уточнение и дальнейшее развитие.

316

Не случайно Ю. Хабермас утверждает, что право стабилизирует ожидания от тех или иных действий и «тем самым выполняет свою собственную функцию». – Хабермас Ю. Расколотый Запад. М., 2008. С. 120.

317

Там же.

318

Поляков А. В. Право: между прошлым и будущим. – С. 8–9.