Постклассическая онтология права

Некоторые сомнения вызывает утверждение С.Ю. Филипповой, что правовые средства и цели являются автономными и не могут совпадать с другими социальными средствами и целями. По крайней мере, к такому выводу можно прийти, прочитав следующий пассаж: «…использовать правовые средства можно исключительно для достижения правовых целей; к решению иных (безусловно, чрезвычайно важных, но все-таки иных, не правовых, не юридических) проблем и достижению иных целей они имеют лишь опосредованное отношение»[248]. Это не вяжется с замечательной характеристикой правовой деятельности как «момента общечеловеческой деятельности». Если цель и средства включаются автором в систему юридической деятельности[249], то следует сделать вывод, что правовые средства и цели – также «моменты» или «стороны» (по Гегелю) общечеловеческих средств и целей, не существующих как некие самостоятельные сущности. Не существует «чистых» правовых явлений, средств, целей и т. д. Любое правоотношение, понимаемое как взаимодействие людей – носителей статусов субъектов права – всегда включает несколько социальных «пластов» или «аспектов»: психический, культурный, часто экономический (это характерно для всех частноправовых правоотношений), политический (для конституционно-правовых) и т. д. «Любой акт правового поведения, – утверждал Н.С. Тимашев, – выступает одновременно биологическим, политическим, экономическим, религиозным или культурным актом…»[250]. Поэтому какая-либо «юридическая» цель всегда одновременно выступает другой социальной целью: обеспечением общественного порядка для уголовного права и процесса, ростом экономики для гражданского права, оптимизацией демографии для права социального обеспечения, нормализации экологической ситуации для экологического права и т. д. Это же, в принципе, касается и правовых средств, у которых присутствует автономная форма, но которые функционируют всегда вместе с другими социальными средствами и «порождают изменения в общественной жизни»[251]. Поэтому право в целом, правовые цели и средства могут быть выделены как автономные только аналитически и служат удовлетворению потребностей человека, на чем вполне аргументировано настаивает С.Ю. Филиппова[252].

Изложенные замечания не так уж и принципиальны. Более важным представляется то, что прагматизм конца ХIХ – нач. ХХ вв. значительно трансформировался в аналитической философии, постструктурализме и посклассической психологии конца ХХ – нач. ХХ вв[253]. Юридические практики в подавляющем большинстве случаев не предполагают калькулируемость действий с точки зрения осознания потребностей, перевод их в интересы, формулирование цели, ее конкретизацию в задачах – алгоритмах достижения цели, определение средств достижения задач и цели, планирование действий, их претворение в жизнь, анализ достигнутого результата, корректировку цели и т. д. Редкий юрист рефлексирует в магазине по поводу договора купли-продажи или в общественном транспорте по поводу договора перевозки, если он (договор) заключается и реализуется без проблем. Даже большинство убийств (кроме заказных) совершается ситуативно, без осмысления своих действий и их последствий. Перенесение рационально мыслящего «человека экономического» в ходе экспансии экономики на другие сферы жизнедеятельности общества, в том числе, в сферу права – не более чем умозрительная конструкция, не выдерживающая критики[254]. Анализ правовых средств и цели уместен только для тех случаев, когда люди, в том числе, правоприменители, сталкиваются со сложными ситуациями, делами. Большинство населения, как известно, достаточно поверхностно осведомлены о позитивном праве. Но при этом в любом обществе сохраняется правопорядок. На чем же он основан? На механизме социализации – приобщения человека к господствующим социальным представлениям, на выработке в процессе личного опыта категоризации и типизации социального мира. Даже мышление опытного юриста в простых делах основано на стереотипизации, что вытекает из психологии прототипов[255].

Думается, что развитие инструментального социологического подхода должно учитывать эти и другие достижения «смежных» наук.

Подводя промежуточный итог обсуждаемого вопроса, можно заключить, что все правовые феномены, как и понятия о них – суть социальные конструкты[256].

Социокультурный контекстуализм

Право – социокультурный феномен. Его социокультурная обусловленность права выражается, прежде всего, в социальном назначении. Право существует не ради себя (поэтому система права не может быть самодостаточной, самореферентной системой). Право сконструировано ради обеспечения нормального функционирования социума, в чем проявляется его функциональная значимость[257]. При этом критерий «нормальности» определяется исходя из господствующих ценностей, которыми оценивается социальная реальность, что дает основание для правовой политики (правовой номинации или означивания социальных ситуаций как правовых).

Признавая справедливость высказанных положений, приходится констатировать, что на сегодняшний день социальное назначение права практически не исследовано[258]. Функциональная значимость права проявляется в его легитимности, выступающей сущностным критерием права по А.В. Полякову. Интересно, что все значимые теоретики права ХХ в. – Г. Кельзен, Г. Харт, Р. Алекси и др. признают социальную валидность права (т. е. легитимность) как необходимый аспект его бытия.

В этой связи серьезнейшей проблемой юридической науки является диалектика универсального и контекстуального. Существует ли универсальное право и представление о его общих – для всех времен и народов – признаках? Другими словами, есть ли нечто общее, что свойственно явлениями и процессам, именуемым юридической теорией (точнее – теориями или различными концепциями права) термином право, с учетом его исторической изменчивости, культурной обусловленности и многогранности?

Мировоззрение, господствующее со второй половины ХХ в. и до наших дней, казалось бы, не оставляет возможности положительного ответа на вопрос о возможности универсального права и неотделимого от него знания о нем, так как сегодня с легкой руки культурной антропологии, аналитической философии[259], гипотезы лингвистической относительности, постструктуралистов, постмодернистов и т. д. доминирует идея релятивизма.

Принципиально важную роль в становлении концепции релятивизма сыграл принцип дополнительности Н. Бора, имеющий общеметодологическое значение. Он означает контекстуализм научного знания – его зависимость от позиции наблюдателя, отсутствие привилегированной точки зрения («Божественного наблюдателя» – Х. Патнем), а тем самым, несоизмеримость научных парадигм. Поэтому, например, научные факты всегда являются «теоретически нагруженными»: они зависят от того, как их оценивают с позиций соответствующей теории и сами по себе (без теории) ничего не доказывают[260]. В связи с принципом релятивизма нельзя не вспомнить ограничительные теоремы К. Геделя, опровергающие возможность существования формализованных непротиворечивых и одновременно полных (завершенных) систем. В частности. Первая теорема Геделя гласит: если система (множество) непротиворечива, то она неполна (незавершенная); если же она полна (завершенная), то она противоречива.

248

Там же. С. 113–114.

249

Там же. С. 188.

250

Тимашев Н. С. Рецензия // Эрлих О. Основоположение социологии права. СПб., 2011. С. 670.

251

Там же. С. 111.

252

Там же. С. 114. Ср.: «…признанные правом интересы общества находят отражение в правовых нормах…». Там же. С. 110. Т. е. право закрепляет социальные интересы, которые тем самым превращаются в «правовые».

253

См.: Петренко В.Ф. Психосемантика как направление конструктивизма в когнитивной психологии // Петренко В.Ф. Многомерное сознание: психосемантическая парадигма. М., 2010. С. 158–200; Скребцова Т. Г. Когнитивная лингвистика: Курс лекций. СПб., 2011. С. 22–30. О трансформации и расширении «сферы прагматики» см.: Заботкина В.И. Слово и смысл. М., 2012. С. 13–17.

254

См. подробнее: Честнов И. Л. Экономический анализ права: теоретико-методологические основания и перспективы научного направления // Честнов И.Л. Постклассическая теория права. Монография. СПб., 2012. С. 574–601.

255

См. подробнее: Скребцова Т. Г. Указ. Соч. С. 84 – 107.

256

Справедливость как фундаментальный принцип права (по мнению сторонников юридического либертаризма) не есть некая онтическая данность, она порождается процедурными средствами, конструируется; «справедливое неизвестно заранее» – так интерпретирует Д. Ролза П. Рикер. – Рикер П. Справедливое. С. 70.

257

Странно, что это, казалось бы, очевидное положение вызывает неприятие у многих теоретиков права.

258

Известнейший отечественный теоретик уголовного права А.Э. Жалинский справедливо пишет: «Не вполне понятно, как уголовное право служит обществу. Отсутствует должная ясность относительно природы, тенденций и соответственно места уголовного права в быстро меняющемся современном обществе. … В российском обществе, в значительной части по вине профессиональных юристов, нет четкого представления как о позитивных и негативных следствиях функционирования действующего уголовного права, так и о способах использования его возможностей». И продолжает: «В уголовно-правовой науке, и не только российской, не решен ее основной вопрос: какова действительно роль уголовного закона. И в особенности каково действительное воздействие уголовного права на поведение людей». Жалинский А.Э. Уголовное право в ожидании перемен: теоретико-инструментальный анализ. – 2-е изд., перераб. и доп. М., 2009. С. 5, 7–8, 106.

259

Речь идет, по крайней мере, о релятивистском направлении в аналитической философии, представленном идеями позднего Л. Витгенштейна (языковых игр, прежде всего), концепцией возможных миров Н. Гудмэна, теорией онтологической относительности У. Куайна и др. но является односторонним, и ведет к радикальному упрощению права. (Schlag P. Normativity… P. 1115). Из одной-единственной перспективе вытекает вера в то, что существует единственно верная онтология права, которая не зависит от всех субъектов права (за исключением судей) (Ibid. P. 1116–1117). Я. И. Гилинский – один из немногих в российской юридической науке, кто использует принцип дополнительности в качестве методологии криминологических исследований. По его мнению, вытекая из принципа относительности знаний (релятивизма) и необычайной сложности даже самых «простых» объектов, принцип дополнительности в изложении Н. Бора состоит в том, что «соntгагіа sunt complementa» (противоположности дополняют друг друга): лишь противоречивые, взаимоисключающие концепции в совокупности могут достаточно полно описать изучаемый объект; иными словами, необходимо не «преодоление противоречивых суждений об объекте, а их взаимодополкительность). – Гилинский Я.И. Криминология: теория, история, эмпирическая база, социальный контроль. 2-е изд, перераб. и доп. СПб., 2009. С. 25–26.

260

В юриспруденции принцип дополнительности пока не получил долженствующего ему применения. Косвенно он используется одним из лидеров критических исследований в юриспруденции США, профессором школы права университета Колорадо П. Шлагом (См.: Schlag P. The Problem of the Subject // Tex. L. Rev., № 69, 1991; Schlag P. Normativity and the Politics of Form // U. Pa. L. Rev., № 139, 1991). В частности, американский юрист поднимает проблему субъекта права и «взгляда изнутри» на право (с точки зрения судьи). Такой взгляд, по его мнению, неизбеж-