Постклассическая онтология права

Значительный интерес представляет серия работ И.А. Исаева, посвященных метафизике власти и закона. Подводя итог семичастного цикла исследований, известный историк пишет: «Современный правовой позитивизм и нормативизм исключили это понятие (метафизику – И.Ч.) из научного оборота. Но вместе с этим право утратило многие свои особенно тонкие и глубокие черты, а “буква убила дух”. Правовая реальность намного глубже и многообразнее, чем набор кодифицированных норм. В задачу автора входила попытка взломать догматические границы позитивистской юриспруденции и на широком историческом материале показать всю неоднозначность, заключающуюся в существе закона на разных этапах его формирования. Из результатов этого анализа очевидным становится как относительный и прикладной характер позитивного права, так и проистекающий из позитивистской установки правовой нигилизм. Эта наибольшая и реальная опасность для права. Как ни странно, но нигилизм вполне может уживаться с существующим порядком, который вскоре сам становится его жертвой»[185]. При этом автор использует семиотико-культурологический метод исследования власти и права.

А.В. Поляков в своей коммуникативной концепции первостепенное значение уделяет анализу текстовой формы права. Право в коммуникативном аспекте «предстает как порядок коммуникативных отношений, возникающих на основе нормативно-правовой интерпретации различных правовых текстов, имеющих как вербальный, так и невербальный характер. …Такие тексты создаются, в частности, путем адресного обращения с письменным или устным заявлением, требованием, предложением (офертой) и т. д. (вторичные вербальные правовые тексты), а также путем самих правомерных действий….

Особое значение в рамках такого подхода приобретают первичные правовые тексты – те источники правовой информации, на основе которых конституируются правовые нормы: законы, подзаконные акты, судебные решения, правовые обычаи и т. д. Это дает основание различать, например, закон как семиотическую систему знаков, составляющих правовой текст, и правовую норму как означающее, редуцированное к семантико-прагматическому правилу, бытийствующему в социальном сознании и в социальной практике»[186].

В чрезвычайно информативном исследовании М.В. Байтеевой «Право и язык» наибольший интерес применительно к данной теме представляет содержание 2 и 3 глав монографии – «Право как событие языка» и «Право как текст», а также 4 главы, посвященной интерпретации права. Ею, в частности, поднимается вопрос о воле законодателя, воплощенной в тексте закона, выявление которой, как считается в классической теории права, образует смысл права. По ее мнению исторический аспект семантики понятия «воля законодателя», позволяет объяснить, как формируется содержание нормы, но этот прием едва ли подходит для правовой теории современного государства. Можно предположить, что представление об «авторстве закона» могли бы дать исследования протоколов парламентских дебатов, доклады, комментарии или дискуссии к ним. Однако с семантической точки зрения, все эти тексты есть не что иное, как горизонт будущих значений языка. В них отражены отдельные аспекты выражения норм, и анализ их истории отражает действующую парадигму установки значений. В этом состоит главная проблема толкования права: установка значения происходит в ходе истории ее создания. Поэтому сегодня «воля законодателя» имеет скорее риторический смысл, и идентифицировать конкретное авторство невозможно, – приходит к выводу М.В. Байтеева[187].

Анализируя символическую форму права, она полагает, что ее можно рассматривать в качестве медиума, проясняющее правовое бытие: сначала происходит оформление объектов права, затем они интеллектуально схватываются и так понимаются. Сила символов заключается в том, что создаваемые нормы получают легитимацию через веру, что возвышает форму над содержанием рационального, со ссылкой на М. Элиаде пишет М.В. Байтеева[188].

Для понимания текста, – утверждает М.В. Байтеева, – необходима особая коммуникация. Коммуникативная функция текста влияет на следующие процессы:

1. общение между адресантом и адресатом, где текст выполняет функцию сообщения, направленного от носителя информации к аудитории;

2. общение между аудиторией и культурной традицией, где текст выполняет функцию коллективной культурной памяти, в качестве которой рассматривается пополнение и актуализация информации;

3. общение читателя с самим собою, где текст актуализирует определенные стороны личности адресата и текст выступает в роли медиатора, помогающего самоориентации и связи с метакультурными конструкциями;

4. общение читателя с текстом, где текст перестает быть лишь посредником в акте коммуникации и становится равноправным, но автономным собеседником[189]. Тем самым семиотический анализ права включается в коммуникативную парадигму.

Право, – утверждает М. В. Байтеева, – должно учитывать как изменения повседневной жизни, так и морали, ценностей и политических воззрений, которые также вносят изменения в значение юридических текстов. Все эти аспекты могла бы учесть прагматика[190]. Именно прагматический аспект права акцентирует внимание на том, что «юридические дискуссии о «действительном» содержании текста, которое предпосылает «правильное значение» права и, таким образом, несомненную правильность интерпретации, игнорируют важные знания о языке. Тот, кто резервирует для текста «определенное содержание», открывающее возможности для интерпретации, фактически отказывается от признания конкурирующих видов толкования»[191].

Прочтение монографии М.В. Байтеевой, как и работ вышеприведенных авторов, дает основание заключить, что знаковость права посткласссическая наука включает в социокультурный контекст, в его «человекоразмерность».

Знаковость в правовой реальности функционирует, во-первых, в процессе нормотворчества – при формировании нового юридически значимого образца поведения, во-вторых, при воспроизводстве этого образца юридическим практиками людей – носителей статуса субъекта права. Принципиально важной проблемой применительно к нормообразованию является возможность создания завершенной, беспробельной, идеальной системы законодательства.

Одним из мифов современной догматической теории права («мифом позитивного права», по терминологии Н. Рулана) является вера в полноту и непротиворечивость законодательства (форм нормативности права). Кодификации как вершина формализации законодательства исходят из аксиомы полноты и завершенности. «Кодификаторы, убежденные, что их «дитя» (без психоанализа здесь, пожалуй, не обойтись) является образцом совершенства, волей-неволей рассматривают результат своего творчества как нечто автономное и самодостаточное. Под таким углом зрения кодекс составляет полную и, следовательно, закрытую совокупность норм, исключающую всякое обращение к нормам, находящимся вне кодекса. /…/ Даже если не принимать во внимание разного рода утопии идеи создания кодексов, охватывающих все право в целом, в любом кодексе в той или иной мере заложено стремление к тому, чтобы сделать его исчерпывающим в своей области. Например, составители Кодекса Хаммураби, стараясь все предусмотреть, рассматривали самые невероятные и фактически неосуществимые ситуации, что выдает желание сконструировать максимально полный, насколько это возможно, закон. Такое намерение еще более явно прослеживается в Прусском общеземском уложении (АLR) 1794 г., чьи разработчики пытались описать приблизительно в 19 000 статей все гражданское право. Метод «абстрактной казуистики» характеризующий немало кодификаций, в частности, в германской традиции прекрасно отражает волю их создателей урегулировать посредством абстрактных положений все потенциальные случаи, которые могут встретиться в жизни, дабы ограничить право судей на слишком широкое усмотрение. Аналогичным образом, когда составители французского Гражданского кодекса, весьма, надо признать, сдержанно относившиеся к роли судебной практики, включили в Кодекс ст. 4, гласящую, что судья не вправе отказать в правосудии под предлогом молчания, неясности или неполноты закона, они просто-напросто исходили из того, что Кодекс представляет собой полную систему, достаточную для того, чтобы охватить весь набор возможных ситуаций, с которыми сталкиваются магистраты»[192]. Автор фундаментальной монографии, посвященной кодификации, оценивая «Эффект кодекса как замкнутой системы», пишет: «Мало сомнений в том, что, зажимая юридическую мысль в тиски толкования единственного корпуса правовых норм, кодификация в определенной мере душит, убивает ее, вызывая необходимость «спасать науку от кодексов», как сказал в свое время Савиньи. Будучи неизбежной в первые годы после принятия любого кодекса, экзегеза связывает по рукам и ногам творческий потенциал доктрины, сводя ее исключительно к описательным комментариям. /…/ Юрист в конечном итоге теряет ощущение того, что справедливо и что несправедливо, что гуманно и что негуманно. Он не оценивает закон; он просто любит его как таковой, видя прелесть прежде всего в симметрии, в архитектонике закона и не замечая того, что в нем иногда жестоко или не совсем разумно. /…/ Рассуждая в более общем плане, кодификации XIX и XX вв. в приступе юридического шовинизма вынудили доктрину замкнуться на национальном праве-и предать забвению свои традиционные функции, испокон веков заключавшиеся в том, чтобы способствовать развитию юридической науки»[193].

185

Исаев И. А. Теневая сторона закона. Иррациональное в праве: монография. М., 2012. С. 3.

186

Поляков А.В. Коммуникативная концепция права (генезис и теоретико-правовое обоснование) // Диссертация на соискание ученой степени доктора юридических наук в виде научного доклада. СПб., 2002. С. 54.

187

Байтеева М.В. Указ. Соч. С. 58.

188

Там же. С. 66.

189

Там же. С. 108–109.

190

Там же. С. 138 и след.

191

Там же. С. 142.

192

Кабрияк Р. Кодификации. М., 2007. С. 167–169.

193

Там же. С. 176–177.