Страница 23 из 33
Одна из моих собеседниц в Высокиничах долго мялась, с опаской оглядывалась по сторонам, хотя мы сидели у неё дома и никто нас подслушать не мог, и наконец, перейдя чуть ли не на шёпот, сказала:
– Это моё мнение. Я не говорю о мнении коллектива, но… Вы знаете, если вот так откровенно… он не внушал доверия… как-то вот он по-ребячески… ну, такое отношение было, что, мол, – о-о, в деревню приехал… всё, тут верховодить можно. Вот такой какой-то он был, вроде как несобранный…
А Николай Александрович Евдокимов в ответ на мои мягкие, но настойчивые просьбы вспомнить ещё что-нибудь из песенного репертуара любимого учителя, оправдывался:
– Я-то школьником был, других песен не запомнил, а пел он много. Но ведь когда он у нас здесь жил, о том, что он сочиняет стихи и песни, совершенно не знали. Знали, что он играет, как раньше говорили, бренчит на гитаре…
Впрочем, гитару запомнили многие односельчане, настолько необычным тогда в деревне был этот «подозрительный инструмент».
…Вот так они и ходили на речку, гуськом по узкой тропке: впереди любимый ученик Коля Евдокимов с ковром на плече, за ним весело щебечущие девушки, и замыкал шествие с гитарой в руках строгий учитель русского языка и литературы. Иногда прихватывали и бутылочку вина. Стоит ли удивляться, что ни форма одежды городских, ни гитара, а уж тем более репертуар не могли вызвать сочувствия у деревенских жителей. Сельчане относились ко всему этому если не враждебно (всё-таки высок был тогда авторитет «учёного» человека), то, во всяком случае, насторожённо.
Первая неприятность случилась практически в самом начале учебного года.
В сентябре, как водится, школьники помогали колхозу убирать картошку. Естественно, под водительством учителей. И школьники, конечно, не столько картошку убирали, сколько баловались. В общем, всё как обычно, как в любом колхозе в то время. Тем не менее в официальном изложении это выглядело так:
19 сентября на совместном заседании комитета ученической комсомольской организации и учкома было утверждено задание каждому классу по копке картофеля. По инициативе 9 «б» кл. все классы школы включились в социалистическое соревнование по выполнению задания по копке картофеля к 27 сентября[36].
В общем, всё очень серьёзно, всё-таки колхоз – имени Сталина.
Картофельное поле было прямо рядом со школой, поэтому далеко ходить на работу не надо. Ребята себе игру придумали: наденут на прутик картофелину и, размахнувшись этой своеобразной пращой, кидают друг в друга. Булат Шалвович раз предупредил, чтобы не хулиганили, два…
Ребята ещё не успели толком познакомиться с новым учителем и методами его преподавания, поэтому его предупреждениям не особо внимали. Один из них, Гриша Никитин, воспользовавшись тем, что учитель отвернулся, зарядил свою «пращу» и запулил в кого-то, да так «удачно», что попал в голову учителя. В ответ на это учитель, не вдаваясь более в воспитательные беседы, подошёл к горе-стрелку и залепил ему оплеуху. И тоже удачно у него это получилось, потому что воспитуемый приземлился, только перелетев через две грядки.
Скандал вышел грандиозный, тем более что мать ученика здесь же, в школе, конюхом работала. С директором школы у нового учителя отношения были испорчены, как потом оказалось, навсегда. Хорошо ещё, что Михаил Илларионович не догадался сообщить куда следует, что сын врагов народа упражняется в избиении советских детей.
Эта история получила большую огласку в селе и впоследствии передавалась из уст в уста из поколения в поколение. Так что, когда я впервые приехал в Высокиничи в 1999 году, мне об этом рассказывали все от мала до велика – и те, кто никогда Булата не видел, и те, кто и знал-то о нём всего только одну эту историю.
Вообще-то директору школы можно посочувствовать: несладко ему пришлось с молодым пополнением. Сильно просчитался он, когда вместе с завучем писал в местной газете, что молодые учителя «знают, что в трудную для них минуту на помощь им всегда придёт дружный коллектив всей школы». Оказалось, что молодые учителя вовсе не ждут помощи «дружного коллектива». Они сбились в крепкую компанию, ходят везде вместе, что-то там своё думают, что-то своё говорят, и это не всегда совпадает с мнением «дружного коллектива всей школы», а правильнее сказать, с мнением директора. Строптивыми оказались молодые: ты им слово, они тебе два…
Здесь надо сказать несколько слов о директоре школы М. И. Кочергине. Человек он был мягкий и к административной деятельности совсем не расположенный. М. С. Суховицкая даёт ему совсем уж убийственную характеристику:
– Директор там был – тряпка. Он абсолютно ничего не решал. Самый главный там был завуч. Наглый, с характером, харизматичный.
Справедливости ради надо отметить, что сам Михаил Илларионович никаких иллюзий насчёт своего директорства не питал, да и стал он директором меньше чем за два года до описываемых событий, – против своей воли.
Это видно из его докладной записки заместителю заведующего Калужского облоно Гусеву, датированной ещё 16 декабря 1949 года:
Вашим приказом по ОблОНО я назначен временно исполняющим обязанности директора Высокиничской средней школы. Инспектор ОблОНО т. Стоборов на словах мне говорил, что моё назначение должно быть на небольшой срок, самое большее на месяц. Только при этом условии я согласился принять на себя обязанность директора. Но вот прошло уже два месяца, а директор в нашу школу всё ещё Вами не прислан. Прошу Вас поскорее разрешить вопрос о назначении директора в нашу школу. Во втором полугодии я директором работать отказываюсь, т. к. на такой работе работать не могу. Школа от этого несёт только ущерб.
Однако все его увещевания и отказы работать директором не возымели действия, и Михаилу Илларионовичу суждено было доработать в этой должности до прибытия в школу Булата Окуджавы и в связи с этим попасть в историю. Потому что с этим Окуджавой трудно не попасть в историю.
Вместо воспитания учеников директор вынужден был заняться воспитанием учителей, не сильно, впрочем, на этой ниве преуспевая. Тем более, новичков довольно большая компания собралась – вместе с супругами Окуджава девять человек. Девушки при поддержке Булата осмелели. Может, и Окуджава был бы менее строптивым на новом месте, но в окружении молодых красивых девушек, которые смотрели ему в рот, он расцветал. И как-то так получилось, что он и его компания скоро уже как будто противостояли всему остальному педагогическому коллективу.
Но в самом первом конфликте Булат был ни при чём. Майя Суховицкая, девушка из Москвы, из интеллигентной семьи, у которой папа был доцентом Московского текстильного института, первая взбунтовалась.
Она должна была осенью принять задолженность у одной ученицы по сочинению. Вот что она рассказывает:
– …ведь существовали определенные каноны, как писать сочинение: навание, тема сочинения, потом сложный план, потом – содержание. Никакого плана у неё не было вообще. Никакого содержания по сути не было тоже, кроме ошибок. У неё было тринадцать ошибок. Это я на всю жизнь запомнила. Естественно, я ей поставила единицу. Я же должна была в протоколе ставить свою подпись. Что я ещё могла ей поставить?
Вызывает меня директор и говорит: «Майя Семёновна! Надо ей поставить тройку». Я говорю: «Я не могу». Он меня запер в кабинете и говорит: «До тех пор, пока вы ей не поставите удовлетворительную оценку, я вас буду держать в закрытом кабинете. Выйти вы не сможете». Говорю вам абсолютно дословно.
Сначала он орал на меня – я молчала. Потом он решил со мной по-хорошему и говорит:
– Майя Семёновна! Вы же видите, с кем вы имеете дело? Вы видите, что это за контингент? Что это за девочка? У неё там миллион этих детей в семье, у неё отца нет. У неё то, у неё сё.
То есть стал бить на жалость.
– Кроме того, вы же понимаете, что при таких её данных вы её ничему не научите. А процент успеваемости существует по школе. И это будет висеть на вас.
36
Из книги приказов по школе. Здесь и далее в этой главе официальные документы цитируются по копиям из собрания автора. Сама книга приказов хранится в Высокиничской школе.