Страница 6 из 9
– О, будь спокойна за меня, – сказал я, аккуратно поворачивая винт.
Мистер Гилберт был довольно тучным человеком, и мне пришлось сделать довольно много поворотов.
– Мне кажется, как будто меня прицепили к лебедке, – сказал он. Я обнял его и обнаружил, что легко могу приподнять.
– Вам удалось оторвать меня от земли? – спросил он удивленно.
– Да, это довольно просто, – ответил я.
– О Господи! – воскликнул мистер Гилберт.
Затем я повернул винт еще на пол-оборота и сказал ему, чтобы он попробовал ходить и бегать. Что он и сделал, сначала медленно, а потом делая шаги все большей длины, потом скользить и прыгать. Шло время, мистер Гилберт бегал и прыгал. Однако, поскольку никого поблизости не было видно, он мог резвиться в свое удовольствие сколько ему вздумается.
– Не могли бы вы повернуть винт еще? – спросил он. – Я хочу попробовать перескочить через эту стену.
Я чуть-чуть увеличил силу отрицательной гравитации, и он с необыкновенной легкостью перепрыгнул пятиметровую стену. Затем снова перепрыгнул ее, и в два прыжка оказался возле меня.
– Я чувствую себя, подобно кошке, – сказал он. – Никогда не испытывал ничего подобного.
И он пошел по дороге, делая длинные, по меньшей мере, футов в восемь, шаги, в то время как я и моя жена смеялись над сверхъестественной ловкостью нашего приятеля. Через несколько минут он вернулся.
– Сними его, – сказал он. – Если я похожу с ним еще немного, то непременно захочу оставить его себе; после чего меня примут за сумасшедшего и упекут в сумасшедший дом.
– Теперь-то, – сказал я, вывернув винт обратно, прежде чем снять рюкзак, – вы понимаете, как мне удавалось проходить большие расстояния, перепрыгивать препятствия, совершить подъем и спуск, и как маленький ослик смог сдвинуть тяжело груженую повозку?
– Теперь – да! – воскликнул он. – И прошу у вас прощения за то, что думал и говорил о вас, мой друг!
– И Герберт сможет жениться на вашей дочери? – спросила моя жена.
– Может ли он жениться на ней! – воскликнул мистер Гилберт. – Если вы спросите моего мнения, то он просто должен жениться на ней! Моя бедная девочка очень страдает с тех пор, как я разорвал их помолвку.
Моя жена бросилась к нему, но обняла ли она его, или только сделала вид, – не могу сказать, поскольку в одной руке держал рюкзак, а другой вытирал глаза.
– Но, дорогой мой, – прямо сказал мистер Гилберт, – если вы до сих пор считали необходимым держать ваше изобретение в тайне, мне бы хотелось, чтобы вы никогда не предъявляли его миру. Те, у кого подобный аппарат окажется в руках, могут использовать его с разными целями, и тот вред, который был нанесен вам, когда я принял вас за сумасшедшего, может оказаться пустяком по сравнению с ним.
– Дружище, – воскликнул я с некоторым волнением, – я уже думал на эту тему. Маленький аппарат в этом рюкзаке, единственный, который у меня есть, доставил мне немало радостных минут. Но теперь я знаю, что он косвенно стал причиной неприятностей моих и моих близких, не говоря уже о прямых опасностях и неудобствах его использования, о которых я расскажу как-нибудь потом. Секрет известен нам троим, и мы будем хранить его. Но даже в единичном экземпляре этот аппарат служит источником соблазна и опасности для каждого из нас.
Как я уже упоминал, я держал рюкзак в одной руке; другой я быстро повернул винт. Прошло несколько минут – и вот он уже поднялся над моей головой, а я с трудом удерживал ремни.
– Смотрите! – У меня хлынули слезы.
Я разжал пальцы, рюкзак рванулся вверх и исчез во мраке ночного неба.
Я собирался объяснить свой поступок, но не смог бы сделать это при всем желании, поскольку моя жена бросилась мне на грудь, рыдая от радости.
– Ах, я так рада, так рада! – повторяла она. – И ты никогда не сделаешь другой?
– Никогда! – ответил я.
– А теперь давайте поспешим к Джанет, – предложила моя жена.
– Вы не представляете себе, каким тяжелым и неуклюжим я себя ощущаю, – сказал мистер Гилберт, стараясь идти в ногу с нами, когда мы возвращались. – Если бы я носил этот рюкзак немного подольше, я вряд ли смог бы с ним расстаться!
Джанет удалилась, но моя жена прошла к ней в комнату.
– Думаю, она сейчас чувствует то же самое, что и наш мальчик, – сказала она, вернувшись. – Но, уверяю тебя, дорогой, когда я вышла, в комнате над садиком осталась самая счастливая девушка на свете.
А еще в гостинице было трое очень счастливых пожилых людей, проговоривших друг с другом всю ночь.
– Я сегодня же напишу Герберту, – сказал я, когда мы расходились, – чтобы он встречал нас всех в Женеве. Думаю, для молодого человека не будет никакого вреда, если он на некоторое время прервет учебу.
– Вы должны разрешить мне добавить к письму постскриптум, – сказал мистер Гилберт, – и я уверен, что ему не потребуется рюкзак с винтом за спиной, чтобы прибыть к нам как можно быстрее.
Так и случилось.
Это замечательно, воспарить над землей, подобно крылатому Меркурию, чувствуя себя свободным от воздействия гравитации, тянущей нас вниз, затрудняющей наши движения. Но это удовольствие вряд ли может сравниться, как мне кажется, с тем, что испытывают два юных любящих сердца, соединившиеся после разлуки, казавшейся им вечностью.
Что сталось с корзиной и рюкзаком, разлетелись ли они в разные стороны, или встретились где-нибудь в верхних слоях атмосферы, я не знаю. Но если они уплывут далеко-далеко и никогда не попадут в руки кого бы то ни было, я буду счастлив.
Узнает ли когда-нибудь мир о силе отрицательной гравитации, или нет, – полностью зависит от решения моего сына Герберта, когда – после долгих лет, я надеюсь, – он получит от адвокатов мои бумаги и вскроет их.
[Примечание. – Бесполезно расспрашивать о моем изобретении мою жену, – она совершенно ничего не знает о принципах его действия и давно о нем забыла. Относительно мистера Гилберта могу сказать то же самое.]
Асаф
Приблизительно в ста футах от главной улицы маленького городка в Нью-Джерси стоит красивый белый дом. На полпути между ним и тротуаром растет большой каштан – гордость мистера Хаймса, построившего этот дом, а сейчас – гордость его вдовы миссис Хаймс, живущей в нем.
Под деревом есть скамейка, а на ней двое пожилых мужчин курят трубки, и каждый из них подался вперед, упершись локтями в колени. Один из них, которого зовут Томас Рупер, – маленький человек с седыми бакенбардами и довольно тощим лицом; он хорошо одет. Его трубка сделана из сепиолита, красивой расцветки, с длинным янтарным мундштуком. Он купил эту трубку во время поездки в Филадельфию, на Большой Столетней выставке, и если кто-то обращал на трубку внимание, или делал замечание по поводу того, какая она красивая, он рисковал получить подробнейший отчет об обстоятельствах, сопутствовавших ее приобретению, а также подробностей, касающихся Главного, Художественного и Сельскохозяйственного павильонов, и многих других, имеющих отношение к большой выставке, открытой в канун столетия со дня обретения нами независимости.
Другой человек, Асаф Скантли, сильно от него отличался. Он был немного старше своего соседа, его песчаного цвета волосы длинными прядями окаймляли полное лицо, тщательно выбритое, по крайней мере, по средам и воскресеньям. Он был высок, сутул, а его одежда не так хороша и имела очевидные признаки того, что ей «пора в отставку». Трубка его была сделана из глины, а мундштук представлял собой стебель тростника.
В течение нескольких минут двое мужчин попыхивали трубками, словно играли дуэтом на каких-нибудь инструментах, после чего Асаф, вынув трубку изо рта, заметил:
– По моему мнению, Томас, тебе нужно удачно жениться.
– В этом есть определенный смысл, – последовал ответ, – но ты не первый, кто об этом говорит.
Асаф, который прекрасно знал, что мистер Рупер никогда и никому не позволит предположить, будто воспользовался чужим советом, не обратил на это последнее замечание никакого внимания и продолжал.