Страница 70 из 167
— И что же вы, баловники, не помогаете хозяюшке? — строго спросила женщина, поймав одного из духов.
Именно так и предполагала однажды поймать тень Любка.
Дух взвизгнул, крутанулся и потыкал в плечо женщины щупальцем, будто сомневался, что его поймали. Потом замолчал, уставившись на нее в изумлении. А сразу после этого духи начали выходить на открытое место, обступая волшебников со всех сторон. Они немного потолкались и возле Любки, но быстро потеряли к ней интерес, как только поняли, что она нащупать их не может.
И заметно повеселели, когда настало время садиться за стол.
Своих духов было немного — пять — шесть, зато чужие повалили валом. Они влетали в окно и просачивались сквозь стены, отряхивая снег, подметая веником на совок для выгребания углей, который остался рядом с буржуйкой от старых хозяев, и обязательно выбрасывая на улицу, будто стены для них не существовало. Два духа подхватили у Любки ведро, поплыли с ним над столом, позволяя всем черпать воду самим. Любка шла за ними с чайником, наливая заварку всем по очереди, придерживая крышку одной рукой, как делала Инга, отогнув мизинец. Кружки ей подставляли.
Странно, но горница как будто стала больше, а потолок выше. И стол вытянулся еще, когда кому-то не хватило места. Между столами теперь было пространство. Немного было тесновато, когда духи начали плясать, но не толкались.
Такой веселый Новый год с новосельем у Любки сроду не бывал. Она сидела во главе стола, по одну сторону от нее сидел мужчина, а по другую женщина, которые веселились вместе с духами и пели незнакомые ей песни. А она неожиданно подхватывала, даже если слова у песни были не русскими, или такими, в которых русские слова едва угадывались… Песни в основном были отчего-то невеселые, некоторые духи даже плакали, смачно сморкаясь в концы скатерти.
Ой, болит, болит моя головушка,
А на сердце воет черная тоска,
Закружила над землею сила темная,
И накладывает крест во все места.
Не поднять мне голову закрытую,
Птицы черные клюют, клюют мои глаза,
Тянет шею веревочка души убитой,
И забитая плетьми болит спина.
А в княжеских палатах белокаменных,
На костях милого молится княжна,
Как за жизнь мою, за серую, убогую.
Обращая добра молодца в вола.
Как у реченьки, у омута глубокого,
Темной ночкой выйдет водяной,
Покажу ему я зов княжны высокий,
Пусть подарочки утянет за собой.
А потом дойду до полюшка широкого,
И пущу на ветер все срамны слова,
Помолюсь я Богу, теперь уж одинокая,
И закроет он души моей уста.
— Грустная песня, — вздохнула Любка, сопереживая девушкам, о которых пели духи.
— Здесь теперь все так живут, — взгрустнула волшебница. — Но я бы не сказала, что она грустная. Четвертью воинственная, четвертью поднимает знание колдовское, а четвертью духам угождает. Для них она самая что ни на есть приятная. Ну что ж вы! — она хлопнула в ладоши. — Пожелайте Любе что-нибудь хорошее!
Любка приободрилась. И снова расстроилась, когда услышала совсем не то, что ожидала.
Подниму навоз и глину, и даю Любане в спину,
Пусть Любушкину душу гнет, душу клонит в сон,
У земли один закон,
За земельку надо биться, если враг берет в полон!
Дух вдруг прыгнул Любке на спину, сунув под нос такое, отчего ее чуть не вырвало. На мгновение она ткнулась головой в столешницу, потеряв сознание.
Наложу ремень на шею, покажу душе винище,
Пусть Любушкину душу гнет, душу клонит в сон,
У земли один закон,
За земельку надо биться, если враг берет в полон!
И этот дух посмеялся над нею. И сразу его сменил другой дух, грязно выругавшись за спиной и сильно перекрестив ее плеткой. Больно! Но терпимо.
Отдаю мое проклятие, всем кто задом наперед,
Пусть Любушкину душу гнет, душу клонит в сон,