Выжить и вернуться

Любка замедлила шаг и задумалась — мысли вдруг стали тяжелые, радость ушла…

То, что теперь они жили хуже всех, ни от кого не укрывалось. В доме не осталось ни утюга, ни тусклого зеркала, которое отчим разбил. Наверное, так хотела Нинкина мать, за что-то их возненавидев. А мать, после всего, продолжала с нею дружить и прислушиваться. Но зачем надо было издеваться над ними? Разве отчима держали? Почему бы ей самой с ним не сойтись? А мать-то почему не умнеет, принимая каждый раз обратно, когда пускал перед нею сопли и слюни?

И внезапно зверела, как отчим: «Да как я буду жить?! Да кто мне поможет?! Да где я возьму?! Да вот если бы не было вас! Да вот если бы не было тебя! Да почему же ты не сдохла?! Да почему ж я тебя не удавила?! Да кому я нужна?! Да кому ты будешь нужна?! Да за что же наказал меня Бог?! Да как же ты жить-то будешь?!»

Объяснение, что без мужика в доме никто не отпустит к ней на помощь своего мужика, казалось уже не убедительным. Им и так никто не помогал — боялись. Даже за деньги старались отказаться, или брали, но так дорого, что отказывалась мать. Дом сгнил, дров нет, в доме холодно и пусто, скотину давно не держат, все покупное, и денег покупать нет.

Вроде мать дурой не была. Читала много книг, иногда советовала что-нибудь, «Собор парижской Богоматери», «Корни твои», «Всадник без головы»… Хорошо считала в уме, как будто закончила не три класса, а восемь или десять, умела читать иероглифы. Одна такая книга в доме была, и одна на старославянском. Рассказывала о берестяных грамотах, о святочных гаданиях, о праздниках, которые было запрещено справлять, наизусть знала множество старинных песен, сколько не спел бы никто, и рисовала, будто где-то училась. Но все это было закрыто внутри ее и выходило, когда в доме были деньги, сытость и тепло.

Почему же она становилась другой с теми, кто ее унижал и использовал?

Ничего хорошего ждать не приходилось. Даже если мать образумится, пойти, кроме дома быта, им некуда. Отчим жил в доме на правах хозяина. Милиционеры так и объяснили, что не имеют права выселить его, потому что у него обязательно найдутся свидетели, которые подтвердят, что живут они как муж и жена. И уехать им некуда, ни одного родственника.

Любка вдруг спохватилась, что идет и совсем не смотрит на дорогу — а идет уже долго. И остановилась, сообразив, что никакого села нет, а стоит посреди поля, и темный лес с одной и другой стороны.

Она оглянулась — и позади тоже лес…

Любка растерялась, напугавшись не меньше, чем в каморке под лестницей, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад.

Место было незнакомое.

Что за день такой, одни напасти, она тупо пялилась минуты три на серебристый снег, на залитое лунным светом пространство, которое не было темным, но все же… ночь. Повернулась раз, другой, облившись холодным ужасом, не представляя, в какую сторону ей идти…

— Что, Любка, будем пятиться назад, или пойдем вперед? — вдруг услышала она позади себя голос и вскрикнула от радости.

— Вы! — Любка улыбнулась сквозь слезы. — Вы?!

Страх сразу отпустил. Она схватила руку, положенную на плечо.

— Это, Любка, судьба! Перебирайся-ка ты к нам, — предложил мужчина в черном плаще, откинув капюшон. Теперь его волосы были не серые с проседью, а белые, как снег, и нитки, которыми он зашивал свой плащ.

Он тихонько побрел по дороге, потянув ее за собой.

Молча…  

С другом, который шел рядом, было легко молчать.

Ее жизнь вдруг как-то сразу отдалилась, теперь она посмотрела на нее со стороны и сверху, и как будто внутрь. Маленькие домики в ее селе уместились бы на ладошке. Любка вдруг увидела село другим — пустым, состарившимся. И все те дома, которым она завидовала, проходя мимо окон и иногда стараясь заглянуть в них, превратившиеся в точно такие же, как теперь ее дом, от которого они отворачивались и бежали. И во многих будут жить те же люди, изредка вспоминая о Боге, который их оставил...

И огорчилась.

Там не кипела жизнь — ее там не было. А если была, то не такая, как пишут в книжках. Солнце приходило и уходило, а люди не менялись, думая о завтра то же, что вчера — и каждый считал, что завтра будет не хуже, чем сегодня. Люди чаще помнили о завтра, чем о вчера, руководствуясь сиюминутными порывами, которые манили их за мечтой. А обижая ее, передавали свою боль, словно хотели от боли избавиться. Их боль таилась где-то в глубине их и ждала, когда мрак поднимет ее и напитает силой. Сознание людей сразу становилось податливым, послушным.  Скудные мысли не заглядывали за пределы бытия, оно заканчивалось там, куда уже не мог упасть взгляд.

Пожалуй, ее жизнь была даже интереснее…

Она и раньше чувствовала, подсознательно, а теперь и видела, что каждый день приближает людей к потрясениям и радости, к горю и смерти, и многие не переживут грядущих на них событий. Кто-то разочаруется, кто-то утвердится — и никто не вспомнит о том, что здесь происходит сейчас.