Страница 20 из 43
Конечно, существуют внутренние установки разных уровней, роль которых в психической жизни чрезвычайно велика (особая заслуга в их изучении по праву принадлежала грузинской школе психологов, основанной Д. Н. Узнадзе)[92]. Мы склонны, однако, согласиться с А. Г. Асмоловым в том, что главная роль установки как таковой – это сохранение процесса, поддержание избранного направления деятельности[93]. Иными словами, в своей доминирующей роли – это не более, хотя и не менее чем инерция, то есть не движитель, а маховик, придающий в зависимости от своих характеристик (мы говорим, например, об инертности психических процессов или об их лабильности) большую или меньшую устойчивость движению в целом, которое для сколь-нибудь длительного, незатухающего продолжения нуждается в постоянном отстаивании перед собой и людьми, во внутреннем утверждении, в оправдании выбора.
Отстаивание это может быть, конечно же, существенно разным – и активным, и пассивным, и сознательным, и неосознанным, – но именно оно составляет стержень самосознания, основу позиции человека. Так что, проснувшись утром, человек не просто продолжает с той же точки остановившуюся на время сна активную жизнь, словно кем-то заведенный механизм, но выбирает, оправдывает, намечает свои пути осуществления, «заячьи» и «львиные» в том числе*.
Слова Гете «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой» носят поэтому отнюдь не метафорический, а прямой психологический смысл: и счастье и свободу человек не может завоевать раз и навсегда, на всю оставшуюся жизнь, он (и это единственный путь) должен завоевывать, отстаивать их ежедневно. «Мне смешно вспоминать, – писал Л. Н. Толстой своей родственнице, – как я думал, как и вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок и путаницы жить себе потихоньку и делать не торопясь, аккуратно все только хорошее. Смешно! Нельзя… Все равно как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость». Ф. М. Достоевский писал, что «все дело-то человеческое в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик!».
Известной аналогией может послужить каждый наш физический шаг, который с точки зрения биомеханики может быть определен как остановленное – вернее, преодоленное падение: начиная ход и переступая с одной ноги в шаг, мы бросаем тело вперед, чтобы подхватить его, подставив другую ногу. Стоящий не движется в данном физическом пространстве, но лишь во времени – оно, обтекая, уходит, проходит мимо него, а он – тем самым – удаляется, отстает от него (как провожающий или опоздавший на платформе от уходящего поезда). Идущий всегда рискует – споткнуться, свернуть не туда, упасть, но только так он может двигаться вперед. Каждый шаг на пути к человеческому в человеке есть тоже преодоление и риск, но не в физическом, а в ином – жизненно-смысловом, духовно-нравственном пространстве (вне зависимости от понимания его максимы – как вообще человечности или Царства Божия на земле)[94]. Лишь так заложенные начертанья, намеки, обещанья способны обрести действительные формы жизни, зримые черты. Да не увидит равнодушное к нам время, как мы годами топчемся и медлим на платформе опасений, все не решаясь устремиться вслед своим надеждам, упованиям и встречам.
И это движение в нравственно-смысловом пространстве, его доказательство, отстаивание, выбор отнюдь не вытекают из наших естественных влечений, потребностей, инстинктов. Как справедливо констатировал М. К. Мамардашвили, – «жизненный путь требует наших усилий противостояния естественности – естественности обиды на обидчика, естественности ответа ударом на удар, естественности нежелания чувствовать боль, естественности чувства самосохранения в конечном итоге». Это многотрудное движение по пути к человеку, это созидание в себе человека, способность и возможность такого самостроительства подразумевают наличие некоего психологического орудия, «органа», постоянно и ежечасно координирующего и направляющего этот невиданный, не имеющий аналогов в живой природе процесс. Этим «органом» и является личность человека.
Таким образом, личность как специфическая, не сводимая к другим измерениям (темпераменту, индивидным свойствам и т. п.) психологическая конструкция не является полностью самодостаточной, в себе самой несущей конечный смысл своего существования. Смысл этот обретается в зависимости от складывающихся отношений, связей с сущностными характеристиками человеческого бытия. Иначе говоря, сущность личности и сущность человека отделены друг от друга тем, что первое есть способ, инструмент, средство организации достижения второго, и, значит, первое получает смысл и оправдание во втором, тогда как второе в самом себе несет свое высшее оправдание[95].
Действует, любит, ненавидит, борется не личность, а человек, обладающий личностью, через нее, особым, только ему присущим образом организующий свою деятельность, любовь, ненависть и борьбу. Отсюда и характеристика личности, ее «нормальность» или «аномальность» зависят от того, как служит она человеку, способствуют ли ее позиция, конкретная организация и направленность приобщению к человеческой сущности или, напротив, разобщают с этой сущностью, запутывают и усложняют связи с ней.
Как неоднократно говорилось выше, в психологическом плане все может быть сведено к двум векторам, исходящим из родовидового противоречия, – отношению к человеку как самоценности, как отражению им в умопостигаемом пределе образа Человечества (а для верующего – Бога) или отношению к нему как средству и – в конечном итоге – вещи. Плоскость всех этих отношений и есть собственно личностная, причем важна здесь не величина свершений, а именно их направление, поражение или победа над противостоящим[96].
Итак, к прежде сформулированному представлению о благе нормального развития как пути обретения человеческой сущности нам остается добавить представление о личности как психологическом инструменте, способе конкретной организации этого пути.
А поскольку центральным, системообразующим является здесь отношение к другому человеку, к другим людям, то, не претендуя на строгое и всеобъемлющее определение, но выделяя, подчеркивая один, хотя и чрезвычайно важный, на наш взгляд, аспект, подход к проблеме личности, – сформулируем теперь следующее исходное положение. Стать личностью – значит, во-первых, занять определенную жизненную, прежде всего межлюдскую нравственную позицию; во-вторых, в достаточной степени осознавать ее и нести за нее ответственность; в-третьих, утверждать ее своими поступками, делами, всей своей жизнью. И хотя эта жизненная позиция выработана самим субъектом, принадлежит ему и глубоко пристрастна (если не сказать – выстрадана им), тем не менее по своему объективному значению она есть обращенность, принадлежность человеческого сообщества, Человечества в целом, продукт и одновременно причина межлюдских связей и отношений. Поэтому истоки личности, ее ценность, наконец, добрая или дурная о ней слава в конечном итоге определяются тем межлюдским нравственным значением, которое она действительно являет (или являла) своей жизнью.
Из предложенного рассмотрения следует, что психологическое понимание личности не должно иметь значение лишь идеала; личность – рабочий психологический инструмент человеческого развития, хотя, разумеется, инструмент этот может быть «плохим», «очень плохим» и даже «никудышным», равно как «хорошим», «очень хорошим» и даже «идеальным» – в зависимости от того, как он служит своему назначению. Поэтому, когда говорят, что личностью является далеко не каждый, а лишь некоторые, наиболее продвинутые и выдающиеся, за этим лежит подмена сущности личности сущностью человека. Да, человек, скажем мы, должен сделаться Человеком, и это в достаточной полноте действительно удается пока далеко не каждому, и одна из причин тому – недостатки, аномалии личности как инструмента и способа организации этого движения. Поэтому надобно не «лишать» человека личности, не рассматривать ее как доступный лишь избранным приз за успешное развитие, а понять, что в присущей данному человеку организации личности мешает выделке его в Человека.
92
См.: Узнадзе Д. Н. Философия. Психология. Педагогика: наука о психической жизни. М., 2014. В предисловии И. В. Имедадзе и Р. Т. Сакварелидзе к этому сборнику мы читаем: «Не найдя нужного слова в грузинском языке, Узнадзе создает его сам – „ганцкоба“ (установка)… В результате „настроение“ действительно превратилось в „настрой“, „направленность“ или, точнее, в „предуготованность“, чего и требовала теория» (С. 20–21).
93
Приведем, справедливости ради, по-видимому, не согласное с нашим мнение американского философа А. Грюнбаума: «Я никогда не просыпаюсь совершенно свободным от каких-либо мыслей и не спрашиваю свое чистое сознание: „Какими мотивами я наполню свое сознание в это утро? Будут ли это устремления типа Аль Капоне или Альберта Швейцера“» (Грюнбаум А. Свобода воли и законы человеческого поведения // Вопросы философии. 1970. № 6. С. 69). С психологической точки зрения ни о какой «чистоте сознания» речи, конечно, быть не может – оно полно прежде накатанных мотивов и установок. Мы говорим лишь о том, что при всей важности и несомненной силе этого сложившегося инерционного момента сам по себе он не может единственно объяснить и оправдать поведение, ибо за каждым актом последнего лежит принципиальная возможность, а часто необходимость жизненного выбора, поэтому, даже когда поведение предстает как сугубо преемственное и реактивное, за ним на деле скрываются разные формы и степени активного (то есть содержащего выбор) отстаивания именно такого, а не иного пути.
94
Специально подчеркнем, что мы отнюдь не рядополагаем эти максимы – за каждой существенно разное понимание человека и его места в мире и мироздании. Эта разность требует, однако, качественно иного уровня рассмотрения – собственно философского и богословского, для нас же, как для психологов, важны сейчас внутренние механизмы, вектора, сама устремленность человека к преодолению инерции и движению в пространстве смысловых возможностей. Примером деликатного и корректного различения «научно-психологического» и «духовно-религиозного» может служить следующий подход Ф. Е. Василюка к исследованию переживания и молитвы: «В пределах этого исследования мы будем смотреть на молитву „снизу“, то есть намеренно отвлекаться от мистической, аскетической и догматической стороны вопроса, ограничиваясь лишь научно-психологическим подходом. Это ограничение, однако, не означает психологической редукции, попытки свести действие молитвы к одним лишь естественным психологическим закономерностям. Тем не менее необходимо попытаться исчерпать, насколько возможно, чисто психологические влияния молитвы на состояние человека. Эта задача и соответствует требованию научной добросовестности, и не оскорбляет религиозного чувства» (Василюк Ф. Е. Переживание и молитва: Опыт общепсихологического исследования. М., 2005. С. 16).
95
Можно сказать и так: личность в предложенном понимании масштабна человеку, человек же – безмасштабен. Или – если определить то, чему или кому он в этом плане уподобляется, чьим образом умопостигаемо способен служить (оставив в стороне, насколько уподобляется и насколько служит), то тогда он масштабен, являет образ Человечества (в светско-философском понимании) или Бога (в понимании теологическом). В первом случае он способен в умопостигаемом пределе вместить в себя Человечество, во втором – Бога.
96
Известный музыкант М. Л. Ростропович в семидесятых годах прошлого века за дружескую поддержку опального тогда в СССР писателя А. И. Солженицына был сначала отстранен от широкой концертной деятельности, затем фактически изгнан из страны и, в довершение, Указом Президиума Верховного Совета СССР лишен советского гражданства. Вскоре после изгнания он оказался на приеме у Папы Римского Иоанна Павла Второго и в беседе с ним посетовал на свою судьбу, сложности и проблемы, на что тот ему сказал: «У вас сейчас только одна проблема». Ростропович страшно поразился: «Почему одна? У меня море проблем: мне жить негде, у меня ни одного контракта нет, мне работать негде, я не понимаю, как мне вообще строить свою жизнь, когда в зрелом возрасте я выброшен из дома, лишен всего, что было сделано, лишен всей платформы, позиций каких-то». Иоанн Павел ему ответил: «Вы находитесь на лестнице жизни, и каждый ваш поступок – это либо шаг вверх, либо шаг вниз по этой лестнице. У вас есть только одна проблема: делать шаги наверх».