Страница 9 из 13
Когда появляется разделение между должностью вождя и шамана, возможность чудес усиливается. Власть вождя основывается на его административном авторитете, а власть шамана, нечто менее официальное, держится на его магических способностях. Чудеса – профессиональный знак силы жреческого сословия (рьяно поддерживающего представления о своей «инакости»), они вызывают ужас и трепет. У К. Леви-Стросса находим описание магических приёмов, творимых колдуном-шаманом. Например, им описаны случаи излечения больных после того, как шаман «высасывал болезнь» и доставал из своего рта заранее приготовленный пух, смоченный кровью от прикушенного языка, говоря, что это и есть болезнь. Культуролог писал, что «сила воздействия некоторых магических обрядов не вызывает сомнений», но чтобы магия работала, в неё нужно верить (Леви-Стросс 2001, с. 172).
Примеры волшебства, творимого жрецом, можно найти в древнеегипетском папирусе «Весткар» (III тыс. до н. э.), относящемся к эпохе Среднего царства. Всё это не удивительные, а удивляющие чудеса. В одной из сказок про фараона Хуфу и мудреца Джеди говорится, что Джеди мог соединять отрезанную голову с телом. В присутствии фараона жрец якобы проговорил заклинание, и голова гуся воссоединилась с туловищем, а птица ожила. Здесь одно из древнейших описаний чуда как осуществления невозможного. Такое представление о чуде и его осознание появляется вместе с пониманием законов природы. На палетке фараона Нармера (3100 г. до н. э.) изображены побеждённые мёртвые воины, их отрубленные головы лежат у них между ног. Значит, в это время египтяне уже твердо знали, что отрубленная голова прирасти не может. Таким образом главные чудеса были связаны со смертью, потому что стала известна её необратимость. Шаманы, проводившие обряд инициации, инсценировали смерть посвящаемого, а потом якобы оживляли его, что воспринималось как что-то невероятное. В мифах и легендах чудес этого типа огромное множество: Геракл, спасший Алкестиду, прогнав бога Танатоса от её смертного ложа; все чудеса, творимые Иисусом Христом; легенды об источниках, вода которых оживляет.
Таким образом, это уже развитая стадия представлений о чуде. Однако в античной цивилизации сохраняется и представление о чуде-диве как знаке-предвестнике каких-то ужасных происшествий, но оно становится частью сюжета художественного произведения, что отличает его от древних представлений. Например, у Апулея в романе «Золотой осёл» есть история о том, как курица снесла готового цыпленка с перьями, когтями, глазами, после чего её хозяин узнал о внезапной смерти трёх своих сыновей и сам покончил жизнь самоубийством. У Апулея этот эпизод служит для эстетизации ужаса. Задолго до Апулея подобное использование представлений о чудесном находим у Гомера. Волшебный пояс Афродиты, надетый на Геру, его воздействие на Зевса и на читателей поэмы служит созданию эстетического эффекта, и не одного: представление о прекрасном воплощении священного брака соединяется с трагикомическим результатом магического лукавства – его военными последствиями для греков и троянцев.
Я. Э. Голосовкер, анализируя фантастическое в античной мифологии, писал, что древний грек уже отличал действительность от вымысла: «Для эллина логика чудесного не нуждается в интерпретации здравого смысла. Он принимает её как эстетический факт» (Голосовкер 1987, с. 27). Такое восприятие чуда – это уже его твердое осознание, поэтому Аристотель определил чудесное как свойство трагедии.
Если вспомнить значение слова эстетический (от греч. aisthetikos – чувствующий, чувственный) и то, что в XVIII веке А. Г. Баумгартен определил эстетику как «теорию чувственного познания», становится понятным, что эстетическое осознание чуда основывается на чувствах. Об этом говорят многие исследователи. Гегель писал, что «чудеса – это чувственные изменения, изменения в чувственном» (Гегель 1977, с. 209). Леви-Брюль по этому поводу ввёл термин «аффективная категория сверхъестественного»: как только первобытный человек сталкивается с чем-то необычным, эмоциональная волна заполняет всё его сознание, погружает в аффективное состояние, испытанное им уже много раз (Леви-Брюль 1994, с. 387).
Разграничение чувственного переживания сверхъестественного в сознании древнего человека и эстетического восприятия его художественного воплощения представляет несомненную трудность. Но все-таки можно предположить, что эстетически чудо было осмыслено гораздо раньше античности и что оно впоследствии продолжало свое активное развитие и в христианстве.
По мнению Р. Отто, в христианстве божественное вызывает у верующего человека двойственное чувство. Во-первых, ощущение панического страха перед неизмеримой силой. Затем – это восприятие завораживающей тайны, которое выражается в неодолимом влечении к чему-то чудесному и возвышенному. Можно смело сказать, что это утверждение относится и к иудаизму, и к исламу, оно может быть обнаружено и в прочих религиях.
Фантастический мир в средневековом сознании, по мнению Ле Гоффа, разделился на три сферы – mirabilis, magicus, miraculosus. Mirabilis – это «чудесное с его дохристианскими истоками», magicus – «это пагубное сверхъестественное, сверхъестественное сатанинское», miraculosus – «христианское чудесное» (Гофф 2001, c. 50). Очевидна связь чудесного и ужасного в средневековой культуре. Описание истязаний святых в средневековых легендах одновременно призвано ужасать и восхищать их стойкостью. Эстетизация чувств восхищения и ужаса в сознании верующего использовалась и при оформлении храмов.
С появлением христианского бога вся волшебная сила перешла к нему. Не осталось споров между богами за власть, как в античности, где выше богов была судьба. Бог в монотеизме – это абсолютная сила, вследствие этого качество чудес нарастает. Для Бога теперь нет ничего невозможного. Над ним нет других богов, над ним не властна судьба – он сам судьба. Так возникло религиозное чудо.
Однако в эпоху Средневековья рассказы о чудесах были настолько традиционны, что со временем наступило пресыщение. Ле Гофф иронически констатирует их девальвацию, «нарастание своего рода скуки, охватывавшей людей Средневековья при появлении святого: ибо стоило тому появиться, как все уже знали, что он станет делать. … приумножать хлебы, воскрешать мертвых, изгонять демонов» (Гофф 2001, c. 48). С этим вынужден был согласиться и Рудольф Отто: «чудо блекнет, Христос, Мухаммед и Будда равным образом отказываются от имени «чудотворца», а Лютер отвергает «внешние чудеса» как «фокусы» или «яблоки и орехи для детишек» (Отто 2008, с. 112). В связи с этим уместно вспомнить замечание Гегеля о том, что «удостоверение с помощью чудес есть, однако лишь первый, случайный образ веры. Подлинная вера покоится в духе истины» (Гегель 1977, с. 309). Поэтому в Новом завете наблюдается рационализация, морализация и очеловечивание идеи Бога (Отто 2008, с. 135), однако при этом, например, «в католицизме чувство нуминозного живо и сильно в культе с его символикой таинств, в апокрифической по форме вере в чудеса и легенды» (Отто 2008, с. 151).
В исламе наблюдалась похожая ситуация. Там чудеса изначально были разделены на два типа: муджизе и керамет. Первый тип – это чудеса пророков, они всегда носили глобальный характер (например, пророк Мухаммед пальцем разделил луну на две части). Эти способности были даны пророкам Богом для проповеди истинной веры. Керамет – чудеса святых, данные им в знак их праведности, поэтому они не подлежали разглашению.6 Таким образом утверждалась скромность чудес святых, а в официальной позиции Ислама они вообще были запрещены. Это объясняется попыткой продлить веру в чудеса, спрятав их от критического взгляда.
Эпоха Просвещения поставила своей целью развенчать фантастическое. Например, Д. Юм в эссе «О чудесах» писал о нём как о сознательном обмане человека. «Чудо может быть точно определено как нарушение закона природы особым велением Божества или вмешательством какого-либо невидимого деятеля» (Юм 1995, с. 156). Легковерие слушателей или читателей «поощряет бесстыдство рассказчика, а его бесстыдство побеждает их легковерие» (Юм 1995, с. 160). Юм был уверен, что все религии признают значение веры, а не разума, который может пошатнуть основы религии. Таким образом, волшебное для него – синоним заблуждения. По иронии судьбы, памятник Юму в Эдинбурге стал объектом поклонения студентов, верящих, что прикосновение к его пальцу принесёт им успех на экзамене – палец затёрт до блеска.
6
Мотив смерти святого, секрет святости которого был раскрыт, очень популярен в Турции. Это объясняется тем, что здесь сакральное не может соприкасаться с профанным.