Страница 19 из 56
— И позвони мне, если тебе нужен совет девушки, я помогу с этим, — говорит Элли.
— Да, найди себе жену, когда тебе исполнится пять лет. Думаю, твоих советов мне уже достаточно, Элл.
— Люблю тебя, ЭйДжей, — говорит она.
— Да, да, люблю тебя тоже, сестренка.
— Мир, брат! Живи в кайф! Это твое время! — кричит Хантер, перед тем как завершить звонок.
Теперь, когда я попрощался со всеми, о Кэмми меня расспрашивать никто не будет, потому что никто в колледже не знает ее. Пришло время двигаться вперед, и если она захочет быть со мной, она сможет. В противном случае, я отпущу ее.
Звонок Хантера и Элли занял остальную часть моей поездки, и вот я уже приехал в университетский городок, полный тысяч потерянных взглядов, и мой — один из них.
Я паркую грузовик и мой телефон снова звонит. Кто, черт возьми, на этот раз? Все уже пожелали мне удачи и со всеми я уже попрощался. На экране светится имя Кэмми.
Мои пальцы не слушаются, не хотят нажимать на кнопку приема.
— Привет, — говорю я с нетерпением.
— Мне очень жаль, что мы так мало общались прошлую неделю, — говорит она. — Здесь какое-то сумасшествие с этой ориентацией, плюс куча новых людей, но я хотела пожелать тебе удачи. Я знаю, что ты там зажжешь.
— Я скучаю по тебе, Кэм.
— ЭйДжей, я так скучаю по тебе, что мне больно видеть твое имя на экране моего телефона.
— Мне больно не видеть твое имя на экране моего телефона, — говорю я ей.
— Знаю. Прости. Ты знаешь, что я люблю тебя. Я знаю, что ты любишь меня. Давай сохраним это и будем наслаждаться тем, что есть. — Я думаю, она говорит о моем предложении убежать с ней, а не о том, что она отдала дочь. — Здесь никто не знает про наш секрет, и это хорошо.
— Да. — Я соглашаюсь вслух, но внутри не согласен. Я знаю все наши секреты, и они всегда будут причинять мне боль.
— Позвони мне сегодня и дай знать, как прошла ориентация. Но если пойдешь на вечеринку посвящения новичков, можешь не звонить мне. Я хочу, чтобы ты повеселился.
— Хорошо, — говорю я, доставая свой багаж из грузовика.
— Люблю тебя, ЭйДжей.
— Люблю тебя, Кэм.
С сумками на плечах, я пробираюсь в общежитие, в свою комнату номер 505, где должен встретиться с каким-то чуваком по имени Бринк.
Я вхожу в свою новую странно пустую комнату с четырьмя белыми стенами и двумя кроватями, похожими на койки в тюрьмах, вижу... Бринка, и я уже могу себе представить, как пройдут следующие восемь месяцев моей жизни. Кладу свои сумки на свободную кровать, а он вручает мне пиво, еще не представившись.
— Слава всем гребаным святым этого колледжа, ты похож на нормального сукина сына. Скажи, ты нормальный сукин сын?
— Можешь не переживать, — говорю я, изогнув бровь. — А ты?
— Тоже нормальный.
— Тогда, думаю, нам не о чем беспокоиться. — Я открываю пиво и падаю на свой матрас, подношу банку к губам и быстро выпиваю. Это хороший способ разбить первый лед. — Только одно «но»...
— Да? — говорит он.
— Надо что-то делать с твоими пивными предпочтениями.
Он смеется и толкает меня в плечо.
— Приветствую тебя, ты чертовски нормальный сукин сын. Это был тест, просто чтобы ты знал. Никто не пьет эту хрень. О, мужик, это будет хороший гребаный год.
Я наблюдаю, как люди проходят мимо комнаты по коридору. Бринк оставил дверь открытой, сунув под нее туфлю. Почему-то я не думал, что общежитие может оказаться смешанным, но я вижу, что это действительно так. Возможно, я ошибаюсь и мы находимся не в том корпусе, потому что вижу, как много цыпочек проходит мимо, и большинство из них останавливается, чтобы поздороваться. Похоже, это самое дружелюбное место на земле.
— Как я уже сказал, это будет отличный гребаный год, — говорит Бринк и выходит из комнаты, чтобы посмотреть, как блондинки в коротких юбках ищут свои комнаты.
Достаю из сумки маленькую фотографию, на которой целую Кэмми. Мужик, это нехорошо. Качаю головой, понимая, что это начало конца. Отключив свой телефон, кладу его в задний карман и говорю себе, что все меняется.
Глава 9
В такие дни, как сегодня, я понимаю, что не имел права становиться отцом в семнадцать лет. Сейчас мне двадцать девять, и я не могу контролировать свою жизнь. Хотя, если бы дочь была рядом, моя жизнь сложилась бы иначе. Может, Кэмми была бы рядом. Может, я был бы счастлив.
Когда Тори пришла домой, я понял, что мой гнев не утих, и единственное, о чем мог думать в таком состоянии — это обжигающе горячий душ. Пар не особенно прочищает мозги, но помогает снять напряжение. Не бывает и гребаного дня, когда бы я не задавался вопросом, что именно сделал не так — что мы сделали не так.
Она смотрит на Гэвина так, словно он наша ошибка. Несмотря на мое сильное желание больше не иметь детей, не было ни секунды, когда я считал Гэвина нашей ошибкой. Он должен был быть в моей жизни, вот и все. Как она может думать о нем иначе? Не могу ее понять, и это убивает. Ей потребовалось целых три минуты, чтобы сказать, что она действительно любит Гэвина, но клянусь, это звучало как вопрос, а не как утвердительный мгновенный ответ.
Кажется, что с каждым днем ситуация все ухудшается, и боюсь думать, что будет с нами через год. Я боюсь за Тори. Сегодня я увидел ту ее сторону, о которой не знал раньше, и не уверен, что знаю, как справиться с такой ситуацией, если она возникнет снова.
Это ужасно, но я думаю о том, что Гэвину надо бы побыть у моих родителей пару дней, чтобы я мог отдохнуть. Хотя я не уверен, что так будет лучше для Гэвина.
Когда смываю пену с волос, Гэвин снова начинает плакать. Бедный малыш, ему, должно быть, снова больно. Я потерял счет времени — думаю, действие «Ибупрофена» заканчивается. Прислоняюсь лбом к холодной, покрытой серой плиткой стене, наблюдая, как капли воды стекают по носу и падают в ванну, мечтая всего лишь еще о нескольких минутах в душе. Жду еще минуты две, надеясь, что Гэвин успокоится, однако его плач лишь усиливается. Просто покачай его Тори. Это всегда его успокаивает.
Десятиминутный душ — самый продолжительный с того момента, как родился Гэвин. Не стоило ожидать большего, даже так поздно ночью.
Я встаю на коврик и быстро натягиваю шорты. Смотрю в зеркало на свое отражение, и вижу мешки под глазами, складки в углах рта и даже небольшие морщинки, появившиеся на лбу. За последние четыре месяца я постарел лет на десять, и вновь напоминаю себе, насколько отчаянно нуждаюсь в передышке.
Когда открываю дверь, крики становятся громче, и я понимаю, что кричит не только Гэвин, но и Тори.
Что, черт возьми, происходит?
Я бегу через весь дом в темную спальню Гэвина. Включаю свет и вижу Тори, сидящую в футболке и трусиках на полу. Она сидит странно — одна нога вытянута спереди, а другая согнута позади нее. Перед ней на полу лежит Гэвин, извиваясь и крича.
— Что, черт возьми, ты делаешь? — кричу я на нее, наклоняясь, чтобы поднять Гэвина с холодного паркета.
— Он не перестает кричать, — кричит она. — Я не могу больше это терпеть. Почему бы ему просто не замолчать?
Почему именно сегодня должно происходить все это? Мне плохо от того, что моей дочери нет рядом в ее день рождения, а Тори страдает от того, что рядом ее сын.
Мне хочется спросить ее, сколько ей лет и почему, черт возьми, она плачет над орущим ребенком, своим сыном, но это ее вряд ли волнует. Кроме того, с каждой минутой мне становится ясно, что она не осознает сколько ей лет или почему она так поступает. Да, это сложно. Да, ребенок может довести здравомыслящего человека до безумия, но мы уже взрослые и должны заботиться о нем. Мы просто обязаны.
— Ему больно Тори. Ему нужно лекарство.
— Я не могу больше слышать его крик, — говорит она уже спокойным голосом.
— Ты в порядке? — спрашиваю я ее. Холодно, равнодушно, но, черт возьми, она не поступала так раньше, и я боюсь за нас — в основном за нее. Будто внутри у нее что-то сломалось, и она разваливается на части.