Страница 48 из 90
Иосия и Сара
Таковыми — из середняков — были и корчмарь Иосия с Сарой. Во всяком случае, таковыми их привыкли считать, ибо никто не мог знать в точности, сколько у них припрятано пресловутых кубышек и есть ли у них кубышки вообще. Впрочем, умные люди, кое-что смыслящие в делах торговых и питейных, с большой толикой уверенности предполагали, что кубышек у Иосии несколько, причём о некоторых даже Сара могла не знать, ибо предприимчивый Иосия не только в корчме дела обделывал, но ещё и проворачивал делишки на стороне, а на другой стороне обтяпывал дельца, и не был бы он достойным оборотистым сыном авраамовым, кабы, кроме того, на третьей стороне или уж совсем в тени не выделывал иные затейливые коленца, доставлявшие ему хоть и разовую, но весьма внушительную прибыль.
Был Иосия человек худой, но не желчный, хороший семьянин, в меру почитавший жену и без меры любивший своих многочисленных детишек, о которых можно сказать: мал мала меньше или «совсем горох»; Иосия, может, и сам точно не знал, сколько у него детей (но был уверен, что всё это от него дети, ибо Сара была жена верная), поскольку они, погодки и пару раз двойни, если вылезали из-под печки и лавок, так заполоняли корчму, что пройти по ней, не наступив на кого-либо из них, было просто невозможно; так и сосчитать их представлялось делом затруднительным, ибо один пострел мог дважды и трижды под указательный палец попасть, а другой, притомившись от шалостей, и из-под лавки не вылезал, спал там, обняв козлёнка. Для сына Израилева был Иосия, пожалуй, чересчур худоват и бледноват — но, наверное, потому, что много работал, редко выходил из-за прилавка, редко покидал корчму и почти не показывался в лучах солнца. Носил он и пейсики, и бороду не стриг, как положено, и ермолка у него прикрывала как бы в аккурат для неё круглую лысинку. Работал много, кушал мало, легко утром вставал, поздно ложился и, худощавый, лёгкой поступью ходил по дому, везде успевал.
Зато Сара была женщина дородная, неохватная, с плечами покатыми, с блестящими щеками, с красными полными губами, с подбородками и сальными загривками, с внушительными задними местами и с расчудесными, очень крепкими слоновыми ногами, с красными волосатыми икрами. На удивление, однако, и она была подвижна, по кухарским да хозяйским делам расторопна: вроде только что у печи со сковородой стояла — она уж горшок с квасом из погреба тянет, лестница под ней жалобно трещит; как будто вот сейчас в печь хлебы лопатой садила, а она уж у стола можжевеловку свою подливает — и губки у неё бантиком, медовым цветочком, а глаза холодные, цепкие; отвернёшься, а уж в дверях стоит Сара, точнее много там Сары стоит, почти проёма и света божьего не видать: расплывается Сара в сладчайшей улыбке — чутко услышала она перестук копыт да скрип дорогого экипажа и уж встречает состоятельного гостя, не ленится кланяться, перед ним подолом ступеньки метёт, спешит принять шляпу. Здрав будь, любезный господин!..
Молчание Тура
Как-то под вечер разгулялись в корчме мужики, любители пображничать. И свои тут были, и захожие. Времена тяжёлые; не приведи господь ещё таких времён; кушать народу нечего, скотину кормить нечем, у иных голова не болит — и скотины нет; наготу прикрыть — и то не всегда есть чем, крыши не латанные стоят, срубы подгнили, покосились, детишки плачут, ручонки тянут: дай, батька! дай!., да нечего вроде и дать, а на водку денежка есть, на святое, на мужицкое копеечка завсегда найдётся. Разгулялись, расшумелись. Принялись играть в кости. Среди зелёных медяков, приметил быстроглазый Иосия, и серебро блеснуло. Откуда у них серебро?.. Спроси, не ответят, во хмелю ещё обзовут поганым словом, а потом, как кружки опустеют, завиноватятся, примутся увещевать: дай, Иоська, дай, подлей ещё!.. Похоже, растрясли кого-то на дороге — заезжего молодца, которого мама несмелым родила.
Иосия был человек молчаливый; он много думал, мало говорил. А Сара, напротив, очень любила поговорить; причём так много она говорила, что Иосии порой думалось, будто она говорит немало лишнего, и он бы даже мог заподозрить, что Сара больше говорит, чем думает (но так любой муж полагает, устав однажды от своей подруги жизни), если бы не знал наверняка, что у супруги его есть хорошие мозги — мозги весьма самостоятельной женщины. Так и сегодня Сара довольно громко рассказывала ему о том, о чём другие еврейские жёны, супруги корчмарей и матери семейств, предпочитали говорить шёпотом.
Когда вошёл этот мужик, Сара как раз рассказывала, что разбойник Тур, который в последнее время немало пролил по лесам и дорогам шведской крови, который и русским изрядно зады потрепал, теперь обратил свой взор на добрых людей, на народ Израилев, много хорошего сделавший для литвинов и Литвы. Некого стало сему Туру по лесам гонять, вот он и занялся грабежом. А у кого ныне можно взять? Только у детей авраамовых.
Качал головой Иосия. Он и сам думал каждый день о том же. Боялся, что явится Тур и отнимет всё... накопленное многими годами трудов, годами недосыпов, ухищрений, уловок, вложений... и первую кубышку, заветную, счастливую, согревшую когда-то его юное ещё сердце, заставит отдать, и вторую найдёт кубышку, наполненную от опытности, и про третью, наполненную от мудрости, выпытает, и четвёртую, забитую под завязку деньжатами от различных промыслов... Осторожно оглядывался Иосия на жену: не подслушала бы его мыслей.
А Сара между тем говорила, что к Лейбе недавно нагрянули «гости» из леса. Всю душу из старика вытрясли. Всё отняли. А Исаака едва не убили. А Моисея — так и хотели убить, собирались на воротах повесить. Но он всё отдал, а сам с семейством по миру пошёл:
— Давно ли ты, Иосия, видел Моисея?..
Когда мужик этот вошёл, Сара как раз жаловалась мужу, что ночей не спит, боится разбойника Тура; то он видится ей стоящим во дворе, во тьме едва угадываются его очертания, недвижно так стоит и будто на окно смотрит; а то он ей видится стоящим прямо в комнате у окна, грозным призраком у постели Сары, и опять же недвижно он стоит, словно статуя, или будто он в углу сидит и смотрит на неё — красноватыми углями глядят из-под шлема его глаза, пышут дьявольским жаром. Очень страшно бывает ночами. А особенно страшно, когда начинают петь петухи...
Иосия понимающе кивнул. Он уже и сам слышал, что в корчмах, намеченных разбойниками на разор, прежде появляется мужик, поющий петухом... а уж за ним и сам Тур входит. И начинается... начинается сущий кошмар для доброго человека. Куражатся так разбойники, что ли? Или дают знать посетителям корчмы, чтобы убирались подобру-поздорову, если голова их, что ещё на плечах, дорога?.. Ещё слышал Иосия, как в народе говорили, что не только корчмы разорял Тур, но и иные поместья, и зажиточных хозяев грабил, по миру пускал, какие будто сживали со свету бедноту, обманывали, тянули из слабых соки. Баяли мужики байки: дескать, Тур вслед за петухом является — как Иисус за предтечей явился. А с Туром — и вся его дружина тут как тут. И в том месте, где петух пропел, хозяев-упырей знатно грабили и народ гулял. А мужика этого, поющего петухом, будто так и зовут — Певень; и как бы не последний он человек в дружине — умный, ловкий, насмешливый, преданный: за господином своим Туром — он без раздумья пойдёт в огонь и в воду...
Хотел Иосия молвить Саре, чтоб закрыла рот и не накликала беду, да не успел. Как раз, услышал, громко хлопнула наружная дверь — так хлопнула, будто потянула её за собой весьма уверенная и крепкая рука. Мужики, что к Иосии ходят за чарочкой скоротать вечерок да проиграться в кости, так не хлопают; они приходят в корчму скорее просителями, чем людьми с увесистым достоинством на поясе, то есть — с кошелём; мужики двери его кланяются, ибо для них за этой дверью — вертоград вожделенный; а пьянчужки последние готовы эту дверь, как икону, лобызать. Проезжие господа вообще к двери закрытой не подходят; слуги их ещё со двора благим матом кричат, чтоб «скорее встречал жидовин», чтобы с водкой и лучком на улицу поспешал, «не то халупу его с землёй сровняют».