Страница 5 из 22
Кагор - для причастия, шампанское - для восхищения
Возле церкви нищие калеки не милостыню просят, а песни поют. И руками машут. Кто на ногах – те подпрыгивают. С чего это? Чему восхищаются?
Может, уже не надо в грехах каяться, а пора только радоваться? Или Царствие небесное снова приблизилось, или кто оттуда с новой благой весточкой сошёл? Прости, Господи!
В церковь входишь – там, где свечки продавали, наливают шампанское. В пластиковые стаканчики. Опасения подтверждаются. Однако, хочу убедиться или хотя бы разобраться, и спрашиваю: что, кагора нет?
Нет, - говорят, - есть! Но кагор - для причастия, а шампанское - для восхищения.
Какое с шампанского-то восхищение? Одна головная боль.
Но в церкви твои мысли без слов читают, уж если подумал – не скроешь.
Нет, - говорят, - головная боль будет потом, а сначала – восхищение. Пузырьки восхищаются в бутылке и потом в стаканчике, далее восхищаются в глотке и в желудке, а те, что остаются, - восхищаются в крови. Пузырьки восхищаются из-за того, что возникают ниоткуда, себя не жалеют и лопаются в никуда. Но при том и при всём несут винный дух.
Ага, теперь понятно - в церкви только дух и уважаем. А когда ничего святого уже нет, так хоть такой дух подойдёт. Не подойдёт – так восхитится. Не всё ж один ладан вдыхать, сжимая в кармане фиги.
У стеночки под иконой дремлет совершенно восхищённый муж. Не может стоять ни так, на ногах, ни даже на дырявых коленях. Не потому ли скамеечки в храме не ставят, что б на них совсем уж не восхищались? Прости, Господи!
Бежит какой-то поп и кричит мне: будешь сему свидетель! Чей свидетель? Чему свидетель? На следствии свидетель – это одно, а на суде – другое! А судьи кто?
Если те, кто были… Вспомнилась сразу одна… Нет, поп-отче, какой из меня свидетель!
Смотрю, а он уже собрался меня попотчевать, прямо крестом! Я ему возражаю: погоди, не пузырись! Я же не восхищаюсь, вот и сомневаюсь! Чего видел – от того и бегу! А чего не видел – того хочу! Ещё хочу того, что приглянулось, а не моё.
Но тут тот, кто вроде бы под иконой спал, кричит: ты сегодня с нами не восхищаешься, а завтра церковь ты предашь!
А я сразу думаю: кому же такому саму церковь можно предать, ежели выше Господа уже нету никого?!
И тут понял, почему тот муж на плинтусе под иконой предвосхищался: чтобы с иконы лик намоленный не смог его увидеть!
И крест отеческий, на меня поднятый, на него и других обратился. Но я всё равно под крестом стою, и застыл в страхе: если он надо мной, то дёрнуться не успею, как будет он на мне!
Все вы виновны! – вопит сверху звонарь. У него верёвки пообрывались, и не может он продемонстрировать своё искусство звонить так, чтобы душа распахивалась, а голова пригибалась, опуская книзу темя. Это рефлекс такой. Или год такой – петуха.
Мне сверху видно всё! – уже всех сдаёт звонарь, избегая ответственности. - В церкви сундук был со святым за семью печатями, но с него пломбы сорвали и сбили замок! Но внутри что-то осталось! То, что осталось, наружу выходить не хочет, ему, по-ходу, претит! Извиняйте, если что случится! А я – не виноват, не засУдите, вражье семя!
Смотрю – а вокруг никого уже и нет. Попрятались. Но я-то знаю… Нет, это не я знаю, это громогласное слово откуда-то звучит: от Бога не спрячешься! Куда бы ты ни шёл, хоть в безнадёжную пустыню, где остались одни раввины да ещё бедуины, на тебе стоит крест. Где слово, там будет дело!
Голос звучит не сверху. Может, из того сундука с сорванными печатями и замками?
Вот и восхитимся! Ты Дух и знаешь сам - с меня нечего взять. Всё что есть – это всё слова, мои слова останутся со мной. Прости, Господи!
Остаётся только скользить... или прыгать?!
Я и двое моих друзей переходим через железнодорожные пути по какому-то очень странному виадуку. Но к странным он был мною причислен уже потом. А тогда – что было, то и было, а никаких других вариантов и раздумий переходить – не переходить, и не было.
А виадук был - крутою дугою изогнутый тротуар, тот же асфальт и поребрики по краям. Крутой подъём и соответственно крутой спуск. И всё бы ничего, но на нём – наледь! Заледеневший асфальт.
И мы ползём вверх на четвереньках, то цепляясь за асфальт, то соскальзывая на наледи.
Наконец, с большим трудом поднимаемся наверх. И понимаем: если теперь спускаться вниз – убьёмся!
Тут один из друзей говорит: да можно повиснуть и спрыгнуть вниз. А внизу и не видно ничего – темнота, всё во мгле. А под мглой то ли поезда, то ли рельсы. И я не понимаю: он что, этого не понимает?! Высоко же, прыгать в никуда – это смерть!
Но он повисает!
Может, лучше по краешку на руках спускаться? Перил даже нет, руки устанут – пальцы разожмутся! Конец один!
И тут соображаю: верёвка! Можно спуститься по верёвке! Самый верный способ!
Но где же она, верёвка?! Должна же где-то быть! А где?
Я уже начинаю думать, к чему и как верёвку привязать. И как мы будем по очереди спускаться. Сначала повисшему надо будет за верёвку схватиться.
И тут я понимаю, что это всё – глюки, мечты! Верёвки-то нет!
Верёвка как возможность есть, а ни у кого её нет! И что, теперь остаётся только скользить или прыгать?!
Когда проснулся, то «приторчал»: тот мой друг, который прыгать решился, больше года назад скоропостижно умер.
А мы всё выбираем, как безопасно спускаться. Верёвки-то нету...
А в продолжении того сна пришла спасительная возможность. Даже не возможность - само спасение!
Есть пространство, которое может расширяться, как шар. Оно есть, нужно только что-то сделать, чтобы оно начало расширяться. Тогда оно подхватит - и будет держать!
Однако то, что во сне является спасением, в реальности предстаёт глупостью. Потому что в конкретном мире никаких иных пространств быть не может. Да ещё таких, чтобы с силой расширяться и людишек держать.
Я удручённо покачал головой, расставаясь с очередным чудом. Но вместо расставания нагло пришло соОБРАЗжение: а ведь такое пространство есть! И оно даже может действовать почти так, как в этом отвергнутом сновидении!
А я его не вижу за ограничительной чертой. За этой чертой - всё то спасительное, чего у нас сейчас нет. Да и вообще - всё!
...Туман внизу, под виадуком, стал подниматься. И когда поднялся, я увидел, что поднялся вместе с ним. И чётко и ясно всё увидел внизу. Всё стало умилительно игрушечным. Таким, что его просто глупо было преодолевать.
Отжигаем?
Почему меня так заботят именно эти два дома? Большие два дома из тех, которые с затейливой архитектурой особо монументально строили в послевоенные годы.
Никогда в таких домах не жил. А теперь выходит, что в одном из них живу. И не просто живу, а очень сильно, даже очень мучительно беспокоюсь, как дальше жить.
Чего ж меня беспокоит? Не знаю. Но что-то надвигается. Опасное и при этом невидимое. То, что неумолимо подействует на всех, подобно радиации.
И появляется очкарик! Классический образ молодого учёного. Скорее всего, не сам появляется, а кто-то его позвал. Может и я позвал, потому что я его очень хорошо знаю и даже ему доверяю. Мало того, я его как-то давно чему-то учил. Но ничему спасительному не научил, и сам не научился. А вот он, выходит, теперь всё-таки научился! И именно поэтому к нему есть доверие.
Но доверие - доверием, а как-то боязно. У него разработка не принята госкомиссией. Разрабатывал он как раз тему, как накапливающуюся негативную энергию убирать. Сотворил опытную установку, которая такую энергию будет отжигать. Но учёная комиссия сказала, что никакой негативной энергии нет, у нас – везде только позитив и думать надо только так, и никак иначе.
И без разрешения, в сговоре с двумя-тремя подобными мне чересчур чувствительными личностями, мы устанавливаем на крыше одного дома три отжигательные конфорки. И в наступившей ночи над крышей вспыхивают три факела. Но они не похожи на яркие и пляшущие факелы над газовыми скважинами. Горят они каким-то неживым, мертвенно-багряным пламенем. Закат, который к ветру, и тот поярче и красочнее будет.
И тем не менее, я сильно опасаюсь, как бы дом не сгорел. Явление же - недоисследованное. Займётся вся крыша, да ещё, Боже упаси, синим пламенем!
Но потом убеждаюсь, что опасения беспочвенны. Огонь не перебрасывается, и даже стоймя стоит. И дыма нет!
И так как бы горело всю ночь. А как начало светать, очкарик говорит:
- Всё, процесс отжига завершён! Можно перекрывать. Только - я сам, присутствие посторонних нежелательно.
А что перекрывать, если всё уже отожгли?
Хотел спросить, а его уже нет, ушёл перекрывать. Не забыть бы! Всё же надо будет уточнить, чтобы сомнения не мучили.
Ага, вон – меня зовёт на крышу. Вылезаю – ничего уже не горит. А на месте одной из конфорок стоит широким концом кверху раструб, наспех и неказисто сделанный вроде как из папье-маше. Успел ведь – и погасить, и установить! Всё загодя слепил!
Из этого раструба исходит светлый туман, как из воздухоувлажнителя. И раздувается ветром на клочки, которые летят туда-сюда, и на меня тоже.
А не вредный ли это туман? Может, заразный?! Я же не знаю, что это за туман. Очень неприятно вдохнуть то, состава чего не знаешь, даже если это выглядит всего лишь туманом! Это же исходит изнутри дома, в котором вроде бы и люди живут, но тоже неизвестного состава, физического и психического состояния!
Такая неприятность приводит к отчуждению, и оно во мне растёт! А это же, получается, негатив!
А куда это очкарик подевался? Я же хотел спросить, что и зачем перекрывать, если всё уже отожгли?
А что тут спрашивать, и самому можно бы было сообразить: перекрывать, чтобы дальше накапливалось то, что придётся потом отжигать. Интересно, а приходила ли кому мысль – не перекрывать? Вот мне пришла. А дальше что?
Я ощущаю два дома, и всё. Но ведь везде накапливают. А кто отжигает?