Страница 18 из 54
Каждый вечер после долгих переходов Кирилл ложился на землю, дождавшись, когда погаснет костёр, и смотрел на звёзды, казавшиеся такими огромными, что представлялись ему белыми отверстиями в угольно-чёрной ткани небесного свода. Названий звёзд и созвездий он не знал, давая им свои собственные, придуманные им самим имена. Созвездие Скорпиона он назвал Ковшиком, в его ручке выделялась яркая крупная звезда, которую астрономы называют Антарес, он назвал её Большой Рубин за её розовато-красный, как ему отчего-то казалось, цвет. Был ещё и Малый Рубин – звезда Арктур, альфа Волопаса, созвездия, которому он не дал никакого названия просто потому, что заснул, рассматривая его ночью. Ещё одно зодиакальное созвездие, Стрелец, показалось ему похожим на бегущую охотничью собаку, задравшую вверх голову, и он так его и назвал – Лайка.
Но больше всего Кирилл любил рассматривать огромное созвездие, в крестообразном расположении звёзд которого он ясно видел раскинувшую крылья птицу. Почему-то ему нравилось думать, что эта птица – огромная гагара, которая летит по Млечному Пути, направив свой клюв во Вселенную. Остро сияющую звезду в «голове» гагары он так и назвал Клюв, а яркую белую звезду в хвосте птицы он окрестил Гагачьим Хвостом, не подозревая, что за сотни лет до него древние арабы назвали её Денеб, что тоже означает «хвост птицы»…
…Наконец, Кирилл увидел подходящее место – ручей здесь падал с метровой высоты скального уступа и делал резкий поворот, прорезая невысокую базальтовую скалу – дайку, которая выделялась среди ровной тайги как длинная, покрытая мхами и черничными кустиками, поросшая густым ельником стена. Под сливом воды в породе образовалась неглубокая яма, а на самой излучине была намыта быстрым течением узкая коса, состоящая из крупного светло-серого песка, неокатанной гальки и небольших угловатых булыжников – обломков породы. Склонившиеся над этим маленьким водопадом ели закрывали небо, создавая тёмно-зелёный альков. «Словно скрывают какую-то тайну», – подумал Кирилл, решивший взять пробу именно отсюда.
– Давай здесь попробуем, – сказал неслышно подошедший сзади Богдан, словно прочитав мысли Кирилла.
Забросав в лоток пробу, взятую со дна ручья, Кирилл принялся выбирать руками крупные камешки, чтобы потом начать промывку. Чёрные и тёмно-серые тяжёлые обломки базальта, угловатые осколки серо-жёлтого известняка, испещрённого яркими фиолетовыми, синими, розовыми разводами и пятнами окислов, белые кристаллы молочного кварца и крошащиеся в руках крупные куски слюды – всё это полетело обратно в ручей. Уже приготовившись начать промывать пробу, Кирилл увидел в лотке под слоем песка и мелких камешков ещё один обломок. Взяв его указательным и большим пальцами, он ощутил его необычную тяжесть и, можно сказать, весомость: золотой самородок размером с голубиное яйцо лежал у него на ладони.
Кирилл выпрямился и застыл, рассматривая самородок, его выпуклости и впадинки. Приглядевшись внимательнее, он увидел, что природа придала самородку форму птицы – маленькая золотая сова словно бы сидела на ветке, повернувшись нему вполоборота. Можно было различить её крючковатый клюв, сложенные широкие крылья и круглые глаза. Богдан, склонившийся над своим лотком в трёх метрах от Кирилла, увидев, что тот рассматривает что-то, подошёл и тоже зачарованно смотрел на самородок. Потом протянул руку, осторожно взял сову и, взвесив на загрубевшей ладони, положил в нагрудный карман своей куртки.
Они начали промывать пробы, и через пятнадцать минут Кирилл увидел в своём лотке, кроме ставшей уже привычной глазу чёрной полоски тяжёлых минералов – ильменита, гематита и магнетита, жёлтую полосу золота, тускло блестевшую в одиноком предзакатном солнечном луче, который прорвался сквозь густые лапы окружающих водопад елей. Лоток был непривычно тяжёлым, а через секунду он услышал возглас Богдана и, подойдя к нему, увидел в его лотке такой же золотой «поясок».
Не обращая внимания на ледяную воду и закоченевшие руки, они принялись лихорадочно промывать один лоток за другим, ссыпая в брезентовые мешочки намытый золотой песок, а в отдельный мешок складывали самородки, имевшие всевозможные причудливые формы. Вскоре к ним присоединился Тимофей, которого Богдан вызвал по рации, и к ночи уже несколько тяжёлых матерчатых мешочков с золотым песком стояло на берегу, словно маленькие толстенькие цыплятки выстроились в ряд, идя за наседкой – мешком с самородками. Взгляд Кирилла поминутно возвращался к ним, казалось, мешочки окружены притягательной жёлтой аурой, приятно было рассматривать их и думать о том, какие они тяжёлые и прекрасные.
Насыпая в мешочек золото, намытое с очередного лотка, Кирилл внезапно ощутил незнакомое до сего момента возбуждение. Движения его стали непривычно суетливыми, необычно для себя он начал подёргивать плечами, покачивать головой, словно споря с кем-то или возражая кому-то, похлопывать себя ладонями по плечам и груди, беспричинно моргать глазами. Необычный жар разливался в его груди, поднимаясь к голове и окутывая мозг горячим туманом, всё вокруг словно было освещено красноватым светом, в котором мелькали золотистые искорки. Неукротимая жажда охватила его! Мыть! Мыть! Мыть! Золото, золото, ЗОЛОТО! Брать его руками, пересыпать из ладони в ладонь, погрузить руки по локоть в золотой песок, подбрасывать на ладони самородки! Вот она – удача! Вот она – сила, вот она – жизнь!
Кирилл громко засмеялся – как же это он раньше не понимал, что главное в этой жизни?! Богдан удивлённо посмотрел на него и снова склонился над лотком, промывая очередную пробу, а Кирилл перебирал закоченевшими, бесчувственными от холодной воды пальцами крупные золотые чешуйки и бессмысленно улыбался. Золото блестело нестерпимо ярко, хотя и наступили длинные сумерки северного лета.
«Да я же стал похож на Тимофея, – внезапно понял Кирилл, – это же она, золотая болезнь! Я даже стал подёргиваться так же как он, мыслить как он… За что? Я же не хотел сделать ничего плохого…». Внезапно голова его закружилась и загудела, в глазах стало черно – это один из забытых было приступов настиг его.
«Я ослеп!» – мелькнула паническая мысль, а следующей мыслью было вскочить и бежать, но Кирилл с ужасом понял, что перестал ощущать руки и ноги, что не может произнести ни слова, ни звука.
Он сидел и сидел, тупая боль в глазах и голове не унималась, но Кирилл не обращал на неё внимания – она уже не имела значения перед лицом болезни более страшной, от которой нет надёжных лекарств. Ослепший и оглохший, сидел он в абсолютной темноте, покорно готовый принять всё, что даст ему судьба.
Внезапно боль стала стремительно нарастать, и в голове с оглушительным треском лопнула какая-то невидимая нить. Сознание его озарилось ослепительным светом, словно сверхновая звезда вспыхнула в старой, угасающей галактике. Невыносимо яркие образы звёзд, загадочных существ, неведомые пейзажи как в фантастическом калейдоскопе мелькали перед его глазами, и Кирилл понял, что умирает, что наконец-то пришло избавление, и перед лицом неминуемой, как ему казалось, смерти он взмолился к чему-то, чему не молился никогда раньше.
Последней мыслью, последним чаянием его было – просить прощения. Прощения за всё, что сделал или не сделал он за всю свою, как он считал, бесполезную жизнь, за все те обиды, настоящие или же выдуманные, которые нанёс он своим ближним. И не только за себя просил он сейчас прощения, а и за всех людей, живущих теперь и живших когда-либо на Земле, и даже за тех, кто не родился ещё и только собирается прийти сюда когда-нибудь через миллиард лет.
Он просил прощения за людскую неугасимую алчность, за мириады убитых ради забавы животных и птиц, за уничтоженные леса и искалеченные рудниками горы, за выкачанные из земли нефть и газ, за отравленные реки…
«Прости нас, не ведаем, что творим мы, не знаем мы выхода из тюрьмы этой…», – беззвучно взывал он, не ощущая, как очищающие слёзы текут по его щекам.
Но если бы спросить его тогда, к чему или кому он взывал, не смог бы он объяснить, кто может его слышать в этот момент и кто может помочь ему. Не надеялся он на помощь или ответ, ничего не просил, кроме прощения, и даже мысль просить спасения от смерти померкла бы в ярчайшем свете грандиозных галактик и звёздных туманностей, раскинувшихся перед ним.