Страница 50 из 195
(…) Но мне непонятно, почему следствие не исследовало вопрос, сколько же кислорода поглотили моряки, ведь в любой ситуации они вынуждены были дышать, а на дыхании особенно не сэкономишь, хотя и это возможно, о чем будет сказано ниже. Результаты осмотра 9-го отсека после подъема корабля, которые опубликованы в „Российской газете“, показывают, что в отсеке было обнаружено 9 пустых банок из-под регенеративных пластин В-64. Следовательно, личный состав использовал их для обеспечения дыхания. В Правилах химической службы, основные положения которых можно найти в Интернете, приведены нормативные показатели использования регенеративных пластин как по количеству обслуживаемого личного состава, так и по времени.
Несложные арифметические расчеты показывают, что, исходя из количества использованных пластин и количества находящегося в аварийном отсеке личного состава — 23 человека (для нормального функционирования 24 человек в течение суток требуется 4 банки пластин В-64), даже при поддержании предельно допустимой концентрации углекислого газа, равной 1,3 %, люди могли жить и функционировать не менее 2 суток. И это без учета предрегенеративного периода, который для этого отсека составляет не менее 8 часов. За это время они могли произвести две перезарядки РДУ (либо использовали соответствующее им количество пластин и начали третью). К сожалению, в акте осмотра отсека количество РДУ в 9-м отсеке не отражено. И только при третьей перезарядке произошли возгорание пластин и гибель людей».
Отвлечемся от дела «Курска» и вспомним вторую трагедию подводного флота России в новейшей истории — гибель 9 подводников при транспортировке на утилизацию подводной лодки «К-159» (подробнее об этой истории я расскажу в одной из следующих глав). Судебно-медицинские эксперты во главе с Виктором Колкутиным сделали категоричные выводы о причинах смерти подводников, тела которых покоятся на дне моря.
Как в деле затонувшего «Курска» главный штурман Военно-морского флота России Сергей Козлов, не имея пеленгов и данных о местонахождении проводивших пеленгацию кораблей, сделал вывод о том, что большинство пеленгов на стуки находится за пределами местонахождения ЗПЛ, так и по другому делу Виктор Колкутин вынес заключение в отношении тел моряков, которых и в глаза не видел.
Я тоже полагаю, что находившиеся на «К-159» моряки погибли от механической асфиксии — утонули. Но я — полагаю, а Колкутин — утверждает. Представьте себе, что такими «научными» методами будут проводить исследования эксперты других специальностей, например, графологи или дактилоскописты — без образцов почерка и отпечатков пальцев. Сколько тут всего можно наворотить… Что Колкутин и делает.
Теперь о третьей записке.
Записка эта сугубо личная и малоинформативная. Было много разговоров о том, что эта записка утаивается следствием. Это не так.
Записка старшего мичмана Андрея Борисова.
Никаких признаков стресса — и тут я с Устиновым согласен — ни содержание записки, ни почерк не обнаруживают. Я публикую ее по единственной причине: во французском фильме «„Курск“. Подводная лодка в мутной воде» есть ссылка на якобы найденную в 9-м отсеке записку одного из подводников со словами «Нас убили». Таких слов ни в одной из найденных записок подводников не было.
Экипаж «Курска» был убит, но записки такой не было.
В делах по иску Колкутина ко мне, к «Новой газете» и к Лене Милашиной главным доводом истца и его адвокатов (см. главу 19) было признание следствием по делу о гибели «Курска» заключения судебно-медицинской экспертизы с участием главного судебно-медицинского эксперта Министерства обороны Российской Федерации Виктора Колкутина в качестве доказательства.
При этом суды, рассматривая гражданские дела, принимали факт признания следствием экспертизы в качестве доказательства как некую преюдицию[62]. Иными словами, сама экспертиза с точки зрения наличия или отсутствия фальсификаций и ее объективности и научности судами не рассматривалась.
Как жаль, что в тот момент я ничего не знал о дополнении к постановлению Егиева. Будь у меня тогда это постановление, «убойный» довод моего оппонента был бы убиенным.
Привожу дополнение следователя Артура Егиева в той части, которая касается судебно-медицинской экспертизы:
«С. 127. В постановлении написано: „Вместе с тем предварительным следствием достоверно установлено, что даже при более раннем обнаружении местонахождения „Курска“ на грунте спасти экипаж не представилось бы возможным ввиду скоротечности его гибели“».
Дополнить словами:
«(…) 5. Следствием не доказано, что личный состав АПЛ „Курск“ жил не более 8 часов. Напротив, материалами дела подтверждается, что сигналы из района аварии АПЛ „Курск“, в том числе аварийные сигналы, поступали вплоть до 11:00 14 августа 2000 года и фиксировались в Вахтенном журнале и на кассеты».
Этим дополнением следователь Артур Егиев забил спелый астраханский арбуз в судебно-медицинскую задницу «эксперта» Виктора Колкутина.
Глава 15. Телешоу «Фуражки горят»
30 декабря 2002 года в 14 часов я положил на стол теперь уже бывшего главного военного прокурора генерал-лейтенанта Александра Николаевича Савенкова (впоследствии — генерал-полковника; вместе с Устиновым он покинул Генеральную прокуратуру и стал заместителем министра юстиции, сейчас заседает в Совете Федерации) 44-страничное ходатайство (Приложение № 22) об отмене постановления о прекращении уголовного дела и возобновлении предварительного расследования. В ходатайстве опровергались последнее заключение главного судебно-медицинского эксперта Министерства обороны Виктора Колкутина и та часть акустико-фонографической экспертизы, которую проводил штурман Сергей Козлов.
За время работы на адвокатском поприще я оспорил сотни различных экспертиз. Помню, как в Магаданском городском суде я защищал Щербину, обвиняемого в убийстве соседа по общежитию. Щербина признал вину и подробно изложил следователям все обстоятельства нанесения побоев, которые и привели к смерти. Ознакомившись с заключением судебно-медицинского эксперта, я понял, что получить такие повреждения способом, который описывал мой подзащитный, жертва не могла. В суде, вопреки признанию Щербины, я утверждал, что он невиновен, а преступление совершил другой человек. Этот другой — указать на него пальцем я по правилам адвокатской этики не мог — сидел рядом со Щербиной по поводу кражи, которую совершил при убийстве. Суд, естественно, встал на позицию государственного обвинителя, и, с учетом чистосердечного признания, мой подзащитный получил 12 лет тюрьмы. Каково же было изумление судьи Петра Чуликова, который за 8 лет не имел ни одной отмены приговора, когда областной суд вернул дело на новое рассмотрение, согласившись с моими доводами.
Впоследствии меня поддержал Евгений Танцура, заведовавший в то время Магаданским областным бюро судебно-медицинской экспертизы. Четыре года шла борьба с прокуратурой, следствием, экспертом, подзащитным, пока наконец суд не вынес оправдательный приговор. Но случаев, когда эксперт болезненно реагирует на позицию адвоката, в моей практике не было.
22 января 2003 года информационные агентства распространили сообщение о пресс-конференции Виктора Колкутина и Сергея Козлова. На ней Колкутин обвинил меня в попытке «поднять свой рейтинг в глазах общественности». Он уверял, что адвокат «не располагает достоверными фактами и ссылается на некомпетентных специалистов». Главный судмедэксперт Минобороны назвал мои высказывания «оскорбительными для науки и персонально для экспертов».
Вот что писала пресса о той пресс-конференции:
«Выступая сегодня на пресс-конференции в Москве, Виктор Колкутин назвал необоснованными заявления адвоката Бориса Кузнецова, который ранее поставил под сомнение результаты проведенной экспертизы. В частности адвокат, представляющий интересы 30 семей погибших подводников, утверждает, что моряки в 9-м отсеке были живы после катастрофы еще более двух суток, а следовательно, их можно было спасти. Подобные утверждения — это „попытка бросить тень как на репутацию ведущих специалистов, так и на работу всей комиссии“, заявил сегодня военный эксперт. По мнению Виктора Колкутина, тем самым адвокат пытается поднять свой рейтинг в глазах общественности».[63]