Страница 95 из 128
Нет, говорю, такой ёлки нам не надо. У нас будет ёлка навсегда, и даже летом - ни у кого не будет, а у нас будет. Поймала такси, поехали в наше НИИ. Я велела загрузить в машину огромный фикус из холла. Никто и спорить не стал. Так и ехали – зима, а из окон ветки торчат. Мы нарядили фикус. А потом я спросила – чего ты хочешь? Он говорит, живого попугая. Попугая, представь! Где я возьму попугая? Всех обзвонила и нашла, купила за бешеные деньги, везла в норковой шапке, чтобы не замёрз. А уж как Максимка его любил! Красивый такой, зелёный, с красным воротничком. Жаль, сдох через три года. Но тогда мы подобрали собаку, потому что Максим захотел домой этого безродного пса, а я потом лет десять выгребала шерсть, тащила его гулять в шесть утра и выкидывала погрызенные тапки.
Я всё делала для Максима. Я жила для него. Он согревал меня. Мы были как в поговорке -– "старый, да малый"… друг без друга никуда. Любишь сказки - вот тебе сказки, всякие-всякие, любых стран и авторов. Любишь море - будет тебе море, за любые деньги. Хочешь лыжи - пожалуйста, финские. И за город на электричке, и тренер самый лучший.
Ох, Герман, как же человек на закате жизни становится отвратительно и сентиментально привязчив! Как разрастаются в душе собственничество и мещанская ревность! Это моё, моё! Никто это не обидит, никому не отдам, сама взращу, охраню и украшу. Привязанность стариков - как крепкий поводок, как оковы, которые все хотят сорвать. Мы считаем, что наша забота - диковинный цветок, а его топчут. Мы хотим оградить от хворей и несчастий, и становимся врагами. Мы переживаем по поводу и без, не спим ночей, а оказывается, что беспардонно мешаем жить своим бессменным контролем.
Как горько сейчас сознавать, что я, старая маразматичка, отравляла жизнь единственному существу, которое мирило меня с собственным существованием! Как я сражалась за него, как шла по трупам – только бы спасти, уберечь, вытащить из когтей твоей матери.
Молчи, пожалуйста. Это ведь в прошлом.
Он бы остался со мной, если бы не ты. Ты разве не знал? Трёхлетний ребёнок победил старую ведьму. Помнишь тот день, когда ты обнял Максима и назвал его "папкой"? Не помнишь? Конечно, ты ведь был маленьким. А это решило всё.
Нет, пока не говори ничего. Я просто боюсь, что не выдержу и сорвусь. А истерики – такая гадость. Конечно, не в тебе дело, не думай. Это всё ерунда.
Я сама избавилась от Максима. Хватило ума.
А после этого в моей жизни не осталось ничего. Вот и всё.
А теперь оставь меня, пожалуйста, одну. Что-то я устала. Даже странно. Как будто вагон камней разгрузила. Очень спать хочется. Я посплю немного, ладно? А ты разбуди, если что.
Ада спала. Она вырубилась сразу, как только коснулась головой подушки, и теперь лежала, раскинув руки ладонями вверх. Этот её невольный жест всегда меня обескураживал и отчего-то смущал. Слишком доверительно. Слишком беззащитно.
Я сидел возле неё и чесал ушибленную голову. Под волосами вспухла шишка. Эк же меня накрыло – такого ещё не бывало.
Не хотелось ни о чём думать. На душе было пусто. И ещё… невероятно грустно. Некоторое время я неподвижно сидел, наслаждаясь этой ментальной пустотой. Я боялся думать. Потому что знал, какая мысль первой появится в голове.
Но она всё равно появилась. И, не в силах больше бездействовать, я встал и начал ходить из угла в угол.
Ада прожила огромную жизнь. Она пережила такое! Снова и снова в голове проносились болезненные видения. Снова и снова я видел, как мелкие серые камни падают и убивают, убивают, убивают - раз и навсегда - живую человеческую душу.
За окном начало смеркаться. От постоянного недосыпа и нервотрёпки в висках надоедливо тукало. Глаза слипались. Я бросил дублёнку на пол, лёг и укрылся пледом. Но, конечно, подлый мозг был на страже - он и не думал отваливаться в спячку, а нагло подкидывал одну проблему за другой. Я вытащил телефон и просмотрел пропущенные сообщения. Ответил маме. Сообщений и звонков от Егора не было. Не было и неизвестных.
Я вытянулся на полу и пожелал успокоиться. Ничего не поделаешь. Ничего пока не исправишь. Я вздохнул. Тяжесть и грусть.
Ада Воронова исходила миллионы дорог. И тоска по потерянной жизни постепенно прорастала сквозь её нежную кожу и превращалась в кору. Она сказала, что стремилась туда, где было страшно. В надежде, что там, быть может, ей повезёт и хоть на миг вернётся забытое чувство – когда живая… жива я.
А ей за это - серебряные ложки и Айвазовского в рамке.
То была тяжесть. А грусть… Её причина открылась не сразу.
А кто я в её истории? Оказался случайно, сбоку припёку, ни ума, ни талантов. Ничего. Я просто оказался радом.
Но тут я вспомнил. Жизнь мне вернул не он. Вдруг мне хорошо, спокойно и захотелось заплакать.
И тут мне зазвонил телефон. Я подскочил, выпал из раздумий и прижал аппарат рукой. Номер был незнакомый.
- Здравствуйте. Это Марта.
Я замер. Марта никогда мне не звонила. Я вообще не помнил, чтобы давал ей телефон. Чтобы не будить Аду, я быстро вышел на кухню.
- Герман, вы не знаете где можно найти Егора Маврина?
Вот ежа ж тебе под юбку! Прямо приз за самый остроумный вопрос!
- Нет.
- Он к вам не заходил?
- Я не разговаривал с ним несколько дней. Сам бы хотел знать, где его носит.
- Дело в том, что сегодня его искали, - голос Марты осьавался деловым и спокойным. - Я сказала, что ничего не знаю. И тогда заказчик пожелал поговорить с вами.