Страница 94 из 128
Я не хочу об этом говорить.
Тихо. Нет, скажу.
Чёрт, чёрт, чёрт! На кой хрен, спрашивается, твой Егор сделал это именно со мной? Что, в стране стариков больше не было? А может быть его выбор был неслучайным? Дескать, а проведём-ка фокус-покус – вернём её, и пусть снова сходит с ума.
Представь, что ты ранен. И тебя спасли, собрали, подшили, залечили… Но рана болит. Год болит, два болит, всё слабее и слабее, всё меньше, всё незаметней, а потом… появляется безумный доктор, засранец в белом халате, самодовольный болван, приходит и раскурочивает, расковыривает всё к собачьей матери, да безо всякого наркоза!
Чёртов сукин сын.
Ладно, проехали. Ты всё видел.
Герман, иной раз я тебя убить готова. Не бери в голову, мальчик. Молчи, молчи.
В тот день я умерла. По-настоящему. Правда. Нет, конечно, я жила. Очень-очень долго. Жизнь – есть форма существования белковых тел. Вот так.
Я видела и всё понимала. Небо синее, трава зелёная, собака лает, воробей летит. И всё. Не осталось никаких чувств. Даже злобы и обиды. Потом я поняла, что есть голод и страх - физиологический страх за сохранность собственной шкуры. Как у животных. Вот и всё богатство. Я искала места, где были голод и страх. Тогда мне ещё нет-нет, да хотелось быть человеком, такой как все. Тогда я ещё верила, что всё получится. Всё равно, как раньше верила, что за поворотом случится чудо.
Я училась, много читала, заводила знакомства и работала, работала, работала. И с каждым разом мне требовалось, чтобы было всё страшнее. Как морфинистам и кокаинщикам нужна всё большая доза, потому что эффект от прежней притупился. Им всегда мало, всегда. Ровно до тех пор, пока они не погибают от передоза.
Не пробовал наркотики? Я на морфий подсаживалась, других не было... На год хватило, потом завязала. Ломало зверски. Ну и спирт, конечно, куда без него. Так, о чём это я…
Потом-то я поняла - бесполезно. Нужно приспособиться и существовать. В этом на самом деле нет ничего ужасного.
Знаешь… вокруг живут мёртвые – пусть это и прозвучит как плоский бытовой оксюморон. Что, не знал? Живут, и неплохо приспособились. Их довольно много. Кого-то убило горе, кого-то одиночество. Очень часто убивает лень. Они дышат, говорят и едят. Но они мёртвые, Герман. Потому что жизнь человека - это не биохимия молекул и не обмен веществ.
Егор Маврин всего лишь вернул мне молодость. Мелочь, в сущности. Хотя и довольно жестокая с его стороны.
Жизнь мне вернул не он.
Так вот. На чём остановилась?
Ах, да... Осталась работа. Вот и нужно было работать.
Только раз мне удалось стать самой собой. Когда впервые в жизни пришлось убить. Я испугалась. Не за себя, а… это было нечто вроде приступа совести, так я полагаю. В тот вечер я была пьяна как сапожник, … С тех пор, как только выпью лишнего, он приходит, словно наяву. А потом сгорает заживо на моих глазах. И всегда делает вот так рукой, как будто и манит, просит защиты, и проклинает.
Лучше бы его никогда не было.
Его звали Йозеф. Я с ним спала. Война… так надо было, да, собственно, и без разницы…
Ну, а потом… только работа.
А Женька родилась уже в пятидесятые… Весь срок, пока вынашивала её, я просыпалась среди ночи и прислушивалась - не проснулось ли во мне что-то - необыкновенное, волшебное, как... раньше. Ни черта ничего не проснулось! Меня даже не тошнило ни разу. Так и родила, как кошка, на собственной кровати безо всякого доктора. А пуповину отрезала портняжными ножницами.
Пей чай. Дай-ка взгляну на твою шишку. Ничего, нормально, сотрясения нет.
Ты ведь знаешь Лисина. Хороший он человек, порядочный. И работник был всегда замечательный. Однажды его травить принялись. А это ужасно мешало. Было много работы, очень много, а он был как в воду опущенный, ходил как тенёта, всё из рук валилось. Я обозлилась и навела шороху.
А Пашка Лисин думал, что я ради него старалась.
А ещё был мальчик. Я нечаянно спасла его. Может, и делать этого не стоило. Хороший мальчик, черноглазый, ласковый. Я испугалась того, что он такой ласковый. Он искал того, кто его полюбит. Думал, что я буду ему как мама. А какая из меня мать? Однажды я прилегла отдохнуть, а он думал, что я сплю - подошёл и долго сидел около меня, а потом поцеловал мне руку - так тихо, осторожно до щекотки. После этого я и поспешила от него избавиться.
Я и Женьке не стала мамой.
Ну, потом-то она мне отомстила. Она, моё позорище, устроила мне весёлую жизнь под старость. Представляешь, на дворе канун Нового Года, а эта зараза привела Максимку. «Ну, маам! Ну, маам! Ну, ты же понимаешь!». Тьфу, ты, пропасть! Просто привела и смоталась. У неё личная жизнь, видишь ли!
По большому счёту, мы так больше её и не видели.
И Максимка остался со мной. Сам маленький, голова большая. Я потом даже проверяла его на наличие гидроцефалии. Как телёнок, он всегда был как телёнок.
Как он ревел, когда мать ушла, ужас! Просто белугой ревел, безутешно, горько плакал. Я не знала, что и делать.
Пойдём, говорю, ёлочку нарядим. Пошли мы ёлку покупать. А ёлки-то все раскупили. Стоит мужик возле рынка, продаёт одну. Я сразу купила, не посмотрела толком. А пришли домой, развязали, она и осыпалась. Полон пол иголок. А Максим-то плачет, плачет. Господи, до чего же он тогда горько плакал.