Кружева лабиринта

– Пойдёмте в дом, Нелли. Не хватало вам ещё простудиться!

Она аккуратно встала, огибая взглядом площадь увядающего сада, тоскливо вздохнула и поравнялась с нами. Я ещё раз удостоверилась, что она миниатюрна, как колибри. Лео приобнял её за плечи, и мы перебрались в гостиную дома, где у окна располагался круглый стол, и сели на стулья с мягкой обивкой. Не смотря на наш отчаянный протест, Нелли достала пирог и чашки и принялась хлопотать с чаем. Лео достал коричневый мешочек и протянул Нелли. Я недоуменно посмотрела на Лео, и он поторопился посвятить меня в детали.

– Каждый день я приношу Нелли чай из лавки «Три волшебных лира». У Роберто многих знакомых ценителей чая и кофе, которые снабжают его прекрасным товаром. Нелли взяла за правило испробовать все виды чая с цейлонских, китайских и индийских плантаций.

– Да, а ещё я впервые спекла пирог с кремом и вишней, чего раньше не делала, отговариваясь, что нет времени.

Хоть я вообще не понимала что к чему, меня вовлекли обстановка и уют, что крутились рядом с Нелли. Когда она закончила с подготовкой, и пирог поделился на равные куски, а чай дымился в чашках, сводя нас с ума ароматом шоколада и трав, Нелли достала из шкафчика длинный мундштук и сигарету, неловко пристроила её в курительной трубочке и поднесла к ней подожжённую спичку. Мы одновременно посмотрели на неё: Лео с укоризной, а я больше удивляясь такой неожиданности.

– Нелли, вам не стоит курить, – возразил Лео, но без надлежащей твёрдости.

– Прости, мой мальчик, но я должна была попробовать!

Закашлявшись, она потушила сигарету в пепельнице и присела за стол.

– Да, Кэти, всё невероятно просто: я пробую то, что не испробовала в жизни, разумеется в пределах благоразумия. В моем возрасте подобные заявления – скандал журнальных заголовков. Знаете, из того, что я любила в прошлой жизни, можно было выделить всего два-три занятия: спать, сидеть в одиночестве с книгой и вязать. На том род моих развлечений при вечной занятости – ведь я была актрисой театра – ограничивался и становился не более достижимым, чем купить с потрохами Бирмингем. Когда я и Генри поженились – мы были из тех двадцатилетних юнцов, что планируют на десять лет вперёд – будущее предвещало нам интересную, насыщенную событиями жизнь. Мы грезили идеей объехать семь известных столиц, отправиться в десятидневное плавание в Тихом океане и посетить Голливуд. Все тогда были в восторге от Голливуда!

Не убирая сдержанной улыбки довольства, Нелли поднесла к носу чашку, испускающую запах чайных традиций, и вдохнула его полной грудью. Улыбка едва ли не затерялась в её ушах. Она медленно приоткрыла глаза. В них торжествовала радость, такая, что можно было решить, в её руках сосредоточен ключ от всех дверей, где живут три предмета постоянных поисков людей: счастье, любовь и покой.

Она снова согревала нас ласковым взором. Лео глядел на неё молча, с грустью, далеко спрятанной в подземном царстве его сердца.

– А что было дальше? – спросила я, переживая, что Нелли забыла о рассказе.

– По меркам Бирмингема я и мой муж Генри жили достаточно скромно в двухкомнатной квартире на окраине. В те годы я играла главные роли в театре, что находится в китайском квартале Херст-стрит. Профессия выматывала меня. Мы ставили по два спектакля на день, и я приходила поздно вечером, выжатая как лимон, больше не физически, а морально. Генри работал адвокатом и возвращался намного раньше меня. Он не одобрял меня, видя, как я устало падаю на софу, и утверждал, что мне необходим перерыв. Понимаете, для того, чтобы играть на публике правдоподобно и впечатляюще, артист должен настолько вжиться в роль, чтобы ему самому казалось, что та роль – его собственная жизнь, написанная речь сценария – его личная выдумка, а жесты – характерная манерность его самого. Учитывая доброжелательную критику многих зрителей, я отлично вживалась в роль на сцене, а когда приходила домой, никак не могла переключиться, избавиться от фальши. Я часто срывалась на Генри. Почему-то меня раздражало изобилие его доброты и понимания, которые другим женщинам только снились. Всякий раз на предложение мужа взять отпуск, я говорила, что планирую его через неделю. Но подходила намеченная дата, и я откладывала его ещё на месяц. В то время был настоящий триумф нашей труппы! Мы были нарасхват, и я осваивала по три разные роли. Генри удивлялся, зачем нам столько денег, если тратить их некогда. Мы откладывали их на счёт в банк, со временем собираясь перебраться в Лондон и купить там дом в районе театра Ковент Гарден. Счёт рос, а мои силы и нервы истощались. Я не замечала ничего кроме зрительного зала, тающих аплодисментов, чашки кофе после антракта; ела на бегу и полностью отдала себя работе. Она не давала мне ничего, кроме опустошенности и тоски по неизвестному. Часто уходя на балкон, а Генри в те моменты уже спал, я размышляла, что именно осчастливило бы меня. Но не находила ответа. Чтобы избавиться от дурного настроения, один раз я позволила себе необычайную роскошь – колье из бриллиантов. Все женщины убеждены, что украшения развеивают меланхолию. Но, одев его, я не стала счастливей и только сильнее углублялась в поиски ответа на вопрос: что ещё сделать такого, чтобы обрести душевный покой? Конечно, в редком случае мне помогали забыться роли, исполняемые в духе трагизма – пребывая в скверном расположении духа, мне даже не приходилось притворяться, чтобы играть искренне. Я стала возвращаться ещё позднее, Генри сильно беспокоился. Потом, уже не дожидаясь меня, ложился спать. Я падала с ног от усталости, иногда засыпая прямо в гостиной, где на столе также лежали клубок ниток, спицы и шарф, начатый ещё несколько лет назад. У меня не было времени на любимые занятия. В таком хаосе рабочего омута прошло десять лет. Я не замечала, что Генри стал выглядеть хуже. У него появилось тяжёлое дыхание, губы имели темно-синий оттенок, и он часто принимал аспирин. Той осенью 1981 г. после спектакля Шекспира ко мне в гримерку зашёл друг Генри, мистер Свифт. Он сообщил, что Генри увезли в больницу с сердечным приступом и его не удалось спасти. Как сейчас помню, что испытала тогда: безмерный шок и раздирающую боль, – Нелли с нежностью потирала края чашки, и серые глаза изображали неистовую печаль. – Я потеряла покой на долгие годы и больше не смогла играть в театре. Самое ужасное, наши мечты остались несбыточной пустотой. Мы так спешили успеть в те места, где нас воспринимали как развлечение, а не как живых людей, у которых своя жизнь, не имеющая цены, что позабыли – мы уже живём, утопая в привычных радостях и неизбежных проблемах! Нас притягивает будущее намного больше, потому что там в наших фантазиях нам всё удаётся. Мы думаем, что будем счастливы в скором времени, завтра или через год. Однако, счастье уже давно с нами, но мы ослеплены воображением и не замечаем его. Генри был моей первой и последней любовью. Оказывается, я была счастлива всякий раз, как приходила домой, а он проявлял заботу, убеждая меня взять отпуск и исполнить наши мечты. Теперь, когда многое изменилось, и та беда, что издалека тревожила моё сердце, когда она случалась с кем-то из знакомых и казалась невозможной в моей жизни – коснулась и меня, я многое поняла. Поняла, как слепо и самонадеянно жила все эти годы! Я купила этот дом у Роберто Буффона, потому что мы с Генри так и не купили дом в Лондоне, о котором грезили. Затем опустошила счёт, раздала деньги бедным и с того момента стараюсь нагнать упущенное. Одно лишь скажу, Кэти, как несколько дней назад уже говорила Лео: ещё никогда я не хотела жить так сильно, как хочу сейчас!

Не совсем догадываясь, о чем говорит Хелен Браун, я собиралась спросить про беду, упомянутой ею, но Лео нашёлся быстрее меня.