Кружева лабиринта

– Ты что издеваешься надо мной? – вспыхнула я, вскочив на ноги. – Зачем ты мне всё это рассказал?

Я задыхалась от злости и ревности. Лео тоже поднялся в полный рост. И тогда подле нас возникла складная фигура невысокого мужчины с вьющимися волосами до мочек уха, большую часть которых сдерживала резинка. От него пахло хозяйственным мылом и лавандой.

– Так, что за шум в склепе волшебных вещей? – спросил он чуть ли не нараспев.

Его бойкий взгляд орла пронесся по мне, как ураган несется по долинам мексиканских пустошей, и остановился с дружелюбной теплотой на Лео.

– А-аа, дорогой друг, ты зачастил! Второй раз уже сегодня.

Сороколетний на вид мужчина подал мощную руку Лео, которую тот взаимно пожал.

– Мистер Буффон, простите. Мы разглядывали стеллажи и делились впечатлениями, возможно недостаточно соблюдая тишину.

Хитрый взор мистера Буффона с гордостью метнулся к полкам. Он потер указательным пальцем висок, а другая рука юркнула в карман черных брюк. Я заметила, как он втягивал живот, вероятно, чтобы жилет бурого цвета, облегающий тело атласом поверх белой рубашки, не разошелся по швам. Зато в тесноватой одежде у него играли формы, как у латинских танцоров.

– Да, самое главное в моей лавке не нарушать грань безмолвия, которая обнимает исключительные экспонаты, – он закивал головой в подтверждение своих слов и снова взглянул на нас. – Я так понимаю, Лео, это есть твоя Венера?

Не успевая следовать за ходом мыслей Буффона, я не сразу сообразила, что речь идёт обо мне.

– А ведь она ещё обворожительней, чем ты описывал, – Буффон вонзил в меня кинжальный взгляд чёрных глаз, и под тем взглядом было неприятно находиться. – Очи, как спелая корица; пышные волосы черного шёлка и профиль Кармен Агуадо[16]– вам повезло, синьор Леонардо!

Роберто Буффон сильнее подтянул штаны. Вероятно, это был жест окончания комплимента, предположила я, поскольку штаны сидели на нём, как на манекене: без единого изъяна.

– Мне бы ваш запас поэтичных словечек, мистер Буффон, я бы ещё и не так сказал! – шутливо заявил Лео, всё ещё краснея при взгляде на меня.

– Ну что ж, раз вы здесь, устрою вам экскурсию по старинным позициям. Только для начала отведайте моего чая с неподражаемым бергамотом.

По всей видимости, в магазине не так часто приходили клиенты, и Роберто очень обрадовался нам. Он уже повернулся к прилавку, собираясь устроить безукоризненный приём гостей, но Лео поспешил остановить его добродетельный пыл.

– Простите, мистер Буффон, сегодня мы намеревались заглянуть к Хелен и поэтому очень торопимся.

Роберто многозначительно повёл бровью, а его руки впились в бока.

– Твоя Венера впервые у меня, и ты возомнил, что я отпущу вас просто так! Нет уж, извольте!

Он махнул рукой, чтоб мы следовали за ним. Огибая стеллажи, втроем мы протиснулись в сердцевину магазина, к низкой железной двери. За ней начинался маленький склад, где уместились разве что пять человек на соседних стульях. Пригнувшись, мы вошли, и Роберто предложил сесть на запечатанные коробки, а сам ретировался к прилавку. Я сидела напротив Лео и не силилась скрывать улыбку, развеявшую мою предвзятую обиду.

– Что ты наговорил Буффону про меня?

– Только самое лучшее, – улыбнулся Лео.

Свет лампочки падал ему на голову, роняя тень на лицо, и румянец, ожививший щеки во время появления Роберто, надежно прятался в сумрачном видении.

– Но ты говорил с ним и о Хелен… – понизив голос, заметила я.

– Нет, это он говорил со мной о ней. Именно Роберто Буффон продал дом Хелен.

Наш разговор оборвался, когда зашёл Роберто с маленьким подносом, где сверху вниз ползла струйка аромата дымящихся чашек.

– Лео не похвастался, что забрал у меня весьма ценную вещицу? – весело осведомился Буффон.

Я скорым взглядом обратилась к Лео. Тот моргнул, давая согласие на правду.

– Да, она очень дивная!

– Верно, мне пришлось ехать за ней в Италию. А точнее, я ещё не знал, что её там найду.

Языком поэзии он выложил ту историю, где, будучи в Риме, за двадцать дней обошёл всех торговцев антиквариатом. И среди многих вещиц действительно не стоящих и трех центов, он отыскал часы с гравировкой Скарлатти. Торговцем выступал приезжий кубинец, не слыхавший о композиторе, известном в первую очередь в Испании, потому что долгое время жил там, и только потом в родной Италии. Роберто навёл справки и осознал, какую диковинку отыскал: Доминико Скарлатти подарил часы на память одному великому ученому – Сержу Лучиано, который побывал на его концертах. А через некоторое время тот на радостях передарил их жене, родившей ему тройню. Затем последовала многочисленная цепочка поколений, передающих часы родственным и близким душам до тех пор, пока в 1990 г. они не попали в руки азартного игрока Жана Мольера, проигравшего их кубинцу во время спора.

– Видите ли, мадемуазель, я слишком погружен в сенсации, от которых получаю энергию, чтобы жить припеваючи. Вся моя жизнь – это поиск прекрасных находок! Я наивен полагать, что у всякой вещи, живущей на полках стеллажа или в стеклянном шкафу, есть своя неподражаемая история, своего рода автобиография. И она, нельзя не сказать, увлекает меня больше, чем внешний вид самой находки, – Роберто отхлебнул из чашки. – Конечно, хоть я уже давно не дилетант в раритетных делах, но иногда и у меня бывали осечки. К примеру, моя первая и вторая жены даже близко не шли в сравнение с Афродитой, ибо были куда лучше богини. Но пустоту души и тела не заменишь красотой. Да и со временем как кожу не мажь – она всё равно обвиснет и покроется панцирем морщин. Поэтому к тому времени необходимо иметь за спиной что-то более весомое, чем красота, например, мудрость в принятии решений или умение вращаться в любых кругах общества, идя на компромисс. Но мои бывшие супруги не обладали ничем стоящим, кроме красивой внешней обертки. Думается, здесь решающую роль сыграло то, что я был молод и являлся круглым дураком.

Роберто, изредка проводя пальцем по бровям, словно желая убедиться, что те никуда не убежали, рассказал, как потрясся перед несравненностью лица французской куртизанки, прослывшей самой высокооплачиваемой красавицей борделя «La joie», именуемого клиентским домом. Он подарил ей свою редкую находку – кусок карты Америки, когда-то давно принадлежащий потомкам Христофора Колумба – и она выскочила за него, не раздумывая. Они прожили два года прежде, чем Роберто узнал, что чресла его жены пусты, как кошельки нищих, и она никогда не сумеет даровать ему потомство, без которого невозможно представить настоящую итальянскую семью. У него в планах было семь детей, чтобы держаться на одной дистанции с четырьмя братьями из двенадцати детей своей семьи. Он вышвырнул её со всеми вещами также быстро, как решился, что такая блистательная красота должна освещать его трехэтажный дом на Уайверн Клоуз. Вторая жена, не далеко ушедшая от красотки, была из общества богемы. Они ссорились по всякому поводу, Роберто не выдержал и подал на развод через полгода после заключения брака. И только третья жена на крушении предыдущих уз сумела построить крепкий Ноев ковчег и уже осчастливила его дважды, как отца.

– Моя Каролина – пламя и живой огонь! – восторгался Роберто, совершенно не заботясь о том, что мы ни слова ни обронили за всё время чаепития.

Я предположила, что многого – того, что последовательно изложил Буффон – могло и вовсе не быть. Однако, его романтичные рассказы увлекали воображение в те страны, где я ни разу не бывала и только лишь могла догадываться, что там происходит нечто подобное, включая «La joie». Само собой я полностью отреклась от ревности и догадок. И если Хелен действительно составляла мне соперническую партию, то это уже было не столь важным в розовом облаке приключений Буффона. Он продолжал повествование своей жизни, как изложение многообещающей книги. Я поняла, что помимо жилы путешественника в мистере Буффоне преобладала черта расточительства, заимевшая в нём силу, когда Роберто получил щедрое наследство от своего покойного отца. Имея несчетное имущество, дома в черте города и за ним, он не утруждал себя работой и, ни одного цента не заработав собственными руками, увлёкся поиском эксклюзивных предметов. Многие ненавидели Буффона и за богатство, свалившееся на него счастливым случаем, и за то, как беспечно он им распоряжался. Несмотря на всю романтичность натуры Буффона, он был довольно резок в итальянских красноречиях. Но уж если кто и западал ему в душу, так того он боготворил всем своим своеобразным существом! К Лео он относился очень благосклонно, и со стороны симпатия Роберто выглядела неоспоримой очевидностью.