Кружева лабиринта

– Они идут в конфессионал, – пояснил Лео.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу эту даму каждое воскресенье. Она приходит одна и идёт в исповедальню. Подождём, пока она выйдет.

Я растерянно устремилась взором к Лео. Он слегка елозил на лавке, доказывая, что ему не терпелось поделиться тем, к чему устроил экскурсию по церкви.

В продолжении пятнадцати минут мы говорили с Лео шёпотом о даме, вошедшей в конфессионал. Он рассказал, как она отчужденно ведёт себя и никогда не глядит по сторонам, зайдя в церковь. А когда хор сокрушается хвалебными гимнами, она приподнимает шляпку с вуалью, и её глаза светятся слезами. Лео утверждал, что точно где-то её видел, но никак не сумел припомнить где и при каких обстоятельствах. После того случая Лео приходил несколько раз пораньше, чтоб успеть к началу причастия и снова увидеть ту женщину в шляпке.

– Не понимаю, почему я испытываю к ней тёплые чувства…

Я нахмурилась.

– Как мужчина к женщине?

Моя фраза, сказанная ломанным удивленным голосом, испугала меня тем, как низко и удручающе она прозвучала. Лео насмешливо заглянул мне в глаза.

– Как ты могла так подумать? … Мы же в церкви! – затем он снова посмотрел впереди себя, капаясь в памяти ушедших дней. – Я питаю к ней чувства, которые испытывает сын к матери.

Он уронил взор вниз, слегка краснея. Во мне зародился порыв обнять его и выразить в тех объятиях свою поддержку и понимание, но вовремя остановилась, боясь снова показаться богохульницей.

– Твоя мать погибла? – спросила я, тоже глядя вперёд.

– Нет. Точнее, не знаю. Отец не любит говорить на подобные темы; они выводят его из рабочего состояния, которое ему ценнее сокровищ. У меня её просто нет – так я привык думать, считая это предопределением, в коем нельзя сомневаться. Я очень плохо её помню, точнее, совсем не помню. Пожалуй, если бы это было возможным, и она прошла мимо меня, я бы скорее всего её не узнал. Но порой мне кажется, та женщина похожа на неё. По крайней мере мы верим в то, во что хотим верить, – он выдержал паузу. – Эта набожная женщина всегда в чёрном; кто знает, возможно и она похоронила очень дорогого ей человека, как когда-то похоронил я.

– Тебе не хватает её? – сочувственно спросила я.

– Нет, большую часть своей жизни я не задумывался над этим. Да и отец вобрал в себя всевозможные должности семьи, – Лео подарил мне неловкую улыбку. – Но иногда мне хотелось поглядеть на неё. Какая она была бы сейчас? Любила ли читать? Если да, какие книги? Какую предпочитала бы музыку? И похож ли я на неё?

Я тихо посмеялась.

– Ну здесь могу заверить, что ты похож именно на неё.

– Почему?

– Так ведь с отцом у вас нет ни одной одинаковой черты.

Лео довольно улыбнулся – ему принесли удовольствие мои предположения. Он намеревался сказать что-то ещё, но нас прервала та самая женщина, что вышла с боковой стороны нефа. Хоть её лицо притаилось за чёрной сеткой вуали, мне чудилось, я вижу умиротворенную улыбку на её губах. Она подняла голову вверх, затем сверху вниз огляделась по сторонам, наслаждаясь сиянием солнечного нефа. Она шагала не спеша, не как раньше, словно до того торопилась сбросить надсадный груз, волнующий её сердце. Шагала грациозной походкой, шурша платьем так, как это делают солидные дамы во время прогулок по Лондонским бульварам. Она ожила, облегчилась благословением Святого Отца и теперь могла посвятить себя наслаждению тем, чем богат мир, окружающие её стены и своды. Она не замечала нас или не желала замечать, ощущая на себе изучающие взгляды двоих на скамьях нефа.

– Что происходит там, где решетка отделяет тебя от человека в сутане? – с трепетом спросил Лео, провожая до дверей женщину в шляпе.

– Ты говоришь об исповеди?

– Да. Если нет Бога и всего того, чему посвящены труды архитекторов этой церкви или любой другой, что заставляет её сердце так ликовать после того, как горечь поступков, окрещенных словом «грех», вылита через решетку тесной комнаты? Почему она, всякий раз выходя из конфессионала, плачет от радости, будто ей даровали шанс начать всё заново? И откуда берется легкость после исповеди, парящая где-то внутри, в грудной клетке, если души не существует?

Лео пытливо смотрел на меня сияющими глазами, и я опешила, теряясь в ворохе его вопросов.

– Значит, душа и правда существует, – согласилась я, не придумав ничего лучшего.

– Отец не верит ни во что, даже в Рождество. Его позиция понятна: еще ни разу не видел я химиков в качестве ярых последователей церкви.

– А тебе не приходило в голову, что твой отец – обыкновенный человек, способный ошибаться? Думаю, тебе стоит верить в то, что находит место в твоём сердце.

Он неловко взял меня за руку, сохраняя видимость полуулыбки, спрятанной в уголках рта.

– Я бы не хотел, чтоб ты считала меня ханжой. Но, видимо, в душе я верю в Святое Воскресенье. Мне нравится слушать хор и волнующий орган. Открою тебе секрет: один раз я все-таки был на исповеди, и меня поразила та неведомая сила эмоций, что накрывает с головой после откровения. Я смутно ведаю, что такое грех, не прочитав ни одной главы Священного Писания, но я точно знаю, где натворил ошибок.

– Получается, скоро ты облачишься в сутану?

– Нет, – улыбнулся Лео. – Я предпочитаю остаться вдали от святых мест, а приходить в них как в убежище, когда станет немыслимо грустно от самого себя.

Мы немного помолчали.

– Спасибо, что привёл меня сюда, – тихо сказала я. – Теперь и у меня есть убежище…

Несколько дней Лео опаздывал на наши встречи, обозначенные на время, когда возвращалась со школы. Я терзалась муками ревности, твёрдо веря, что он обзавелся другой подругой, и теперь наши свидания видятся ему смертельно скучными и долгими.

Так, гуляя по Парк-роуд в очередной ясный день, Лео был чем-то взбудоражен, и нельзя было этого не заметить. Он спрашивал меня о школе, и как прошли занятия с исключительным задором, будто наша школа являлась развлекательным Лас-Вегасом, где отметки – крутящаяся рулетка казино, а преподаватели – приветливые крупье. Его нескрываемая веселость начинала меня раздражать, поскольку моё настроение было не столь великолепным.

– Тебе не кажется, что ты стал другим? – спросила я, не сумев усмирить возмущение в себе.

– Нет, – посмеялся Лео. – А что не так?

– Не знаю, – огрызнулась я, слегка ускоряя шаг.

До конца мне самой непонятно, чего я пыталась добиться тем разговором, порождая обиду на беспочвенной основе. Я понимала, что Лео не принадлежит мне, как собственность, но подобные мысли только сильнее уводили меня в матрицу злости и досадной обиды на саму себя и Лео. Отец часто твердил, что женщины устроены, как музыкальные шкатулки, и чем умнее женщина – тем сложнее внутренний механизм, созданный для проигрывания музыки её чувств. И очень часто справиться с той музыкой в недрах её души не дано даже самой женщине.

Но Лео оказался далеко не слепым. Он остро ощущал любое колебание в водах моего сердца. Останавливаясь, он одернул меня за руку и стал пристально наблюдать за моим лицом.

– Что не так, Кэти? Ты сердишься, что я задерживался эти дни?

Меня одолевало чувство стыда за своё ревнивое поведение, а внутри зарождались слова, чтобы ответить ему. Но они не слетали с губ, их что-то останавливало в глубинах: то ли гордость, то ли неловкость положения. Лео понял, что я метаюсь между выбором: сказать правду или обнародовать вымысел фантазий на этот счёт.

– Ты правда хочешь узнать, почему я опоздывал? – переспросил Лео, а его неподвижные губы излучали свет насмешливой улыбки, пожалуй, тоже видимой только мне.