Кружева лабиринта

– Боже мой! Я уже думала пойти искать тебя!

– Не бойся! Мне удалось выманить его наружу, и оно сбежало.

– Что это было?!

– Не знаю, вроде бы собака. Возможно, её горло пострадало от зубов другой собаки, вот она и хрипит.

– Но раньше её здесь не было.

– Бездомных собак полно, а здесь её никто не обидит. Думаю, больше она сюда не явится. Побоится, зная, что здесь бывают люди.

После того вечера я оценила, как дорог мне Лео, и одна только мысль, что навсегда потеряю его, разрывала душу в клочья. Дни рядом с ним летели быстротой кометы, и я совершенно забыла о Терри, пока однажды мы не повстречались с ним возле школы.

Он не скрывал радости от неожиданной встречи. И теперь, когда я ощущала себя счастливой рядом с Лео, наше прошлое с Терри виделось в сладком тумане мгновений, по которым изредка напускается лёгкая тоска и в то же время умиротворение, что эти чудесные минуты были прожиты тобой. Терри был для меня другом, и моё сердце тепло отзывалось к нему. Мы шли по Брюэри-роуд неспешным темпом.

– А ты изменилась… – сказал Терри, наблюдая за мной со страстной придирчивостью.

– Думаешь? – оживленно спросила я.

– Да. Я не первый год живу на свете, Кэти. Ты держишься со мной холодно и в то же время ласково, словно жалеешь меня. И вопреки протесту сердца, которое жаждет твоего тепла и которому не важно, что это тепло состоит только из сострадания, я волен отказаться от такого отношения к себе. Умоляю, не относись ко мне, как к обездоленному неудачнику!

Я неловко улыбнулась, не зная, что сказать.

– У тебя появился новый друг? – помолчав, пробормотал Терри.

– Да, и я очень счастлива. Помнишь, ты говорил, счастье – это испарение любви?

– Я не забывал...

Странная интонация, придавшая его низкому голосу загадочный окрас, отбила у меня охоту закончить речь. Он резко остановился и взял меня за обе руки, с неторопливым интересом скользя по ним своими сильными пальцами. А его сверкающие мольбой, карие глаза неугомонно следили за движениями рук. В нём говорило чувство, похожее на отчаяние.

– Прежде, чем ты скажешь то, к чему ведёшь, хочу, чтоб ты знала: я ни минуты не забывал о тебе и наших встречах. Никто ещё не слушал меня с таким вниманием, как ты. Ничьи губы не сравнятся с твоими! Кэти, ты запала мне в душу, и я не желаю слышать, что ты любишь другого! Слово – это камень, тянущий душу на дно. Твоё признание разобьет мне сердце. Однажды его уже разбила мать, и я не смогу вновь пережить это, – он поднял свои измученные глаза и печально улыбнулся. – Давай останемся друзьями и будем видеться… хоть изредка? Я скучаю по тебе.

Я прильнула к Терри. Та живая боль, что ютилась в дёрганных движениях его тела, приподнятых бровях и глазах, утративших покой, нашла отклик во мне, и я стремилась подарить ему утешение. Наши годы тогда сравнялись, унося почти десятилетнюю разницу куда-то далеко, туда, где ходит молва о любви, которой все возрасты покорны.

– Хорошо, мы будем видеться иногда. Но частых встреч обещать не могу.

Терри разразился глубоким смехом, рассыпающимся на мелкие, более заразительные отрывки.

– На большее, чем иногда, я и не рассчитывал.

Наступили выходные, и погода сулила чудесные прогулки под солнцем. В воскресное утро Лео пришёл ко мне изнемогающий торжественным волнением. Он хотел показать мне что-то.

– Там я всегда испытываю непонятные чувства, – пояснил он.

Его воодушевление передалось и мне. С Лео я видела мир другим, глазами его лиричной души, ещё не извращенной кознями и внутренними желаниями, которые присущи всему живому. Я предположила, мы отправимся в парк или кино, или на крайний случай, зная увлеченность Лео научной литературой и искусством, посетим библиотеку или галерею. Но каково было моё удивление, когда мы оказались перед старым зданием церкви Святого Михаила, распахнувшей свои врата для всех тех, кто желает стать ближе к Господу и познать его волю силой душевного хора.

– Это то место, где ты испытываешь непонятные чувства? – не верила я.

– Подожди считать меня безумным, давай обойдём тут всё.

Мы медленно зашагали по каменной брусчатке, вертя головой по сторонам. Церковь представляла собой здание в красках серых и чёрных, уподобленное духу крепости. Высокая башня увенчивалась маленькими окошками, а вверху заканчивалась квадратной кромкой, точно неснимаемой короной. Овальное продолговатое окно с витражными стеклами библейских сюжетов на главном корпусе уходило под треугольник крыши. Впереди старинного фасада раскинулась высокая ель. Её ветки давали тень на каменную, местами потрескавшуюся низкую ограду.

На заднем дворе открывался мрачный ареал покосившихся от времени могильных плит, таких же серых как церковь; с крестами, кричащими, что у всего есть конец, насколько бы сильно человек не старался убежать от безрадостной истины. Это было захоронение священнослужителей многих поколений, над плитами которых хотелось изливаться сердцем. Но та безмолвная скорбь развеивалась переливами колоколов, знающих цену спасения душ. Те звуки призывали к покаянию и радостному ликованию перед тем, что исповедуют уста божьих слуг, и звучали так неподражаемо, что даже круглые часы на главном фасаде смиренно замирали в тихом беззвучии.

– Тебя привлекают кладбища? – наконец вопросила я, когда мы остановились узреть картину религиозных моментов в полном обличии.

Лео быстро обвёл взором мраморные плиты, увенчанные в трещинах мхом, и ровный газон, что стелился под ними.

– Нет, но что-то в этом есть… – тихо сказал он, развернувшись в обратный путь к вратам, ведущим внутрь церкви.

Я пожала плечами, прежде всего взвешивая каждое слово, как нечто непостижимое, но очень важное.

– Куда мы теперь идём? – спросила я, нагнав Лео.

– К алтарю.

– Я ещё не готова к такому поспешному повороту, – пошутила я, а Лео с добротой посмотрел на моё улыбчивое лицо.

– Не бойся, я тоже.

Мы проникли в нартекс, пересекли его и оказались в нефе. Пустые деревянные скамьи со спинками несколькими рядами устремлялись ближе к алтарю. Запах ладана и фимиама окутал каменные стены, сверху вниз демонстрирующие Святое Писание. Солнечная благодать из центрального большого окна яркими лучами заливала неф, уходя под свод, также сияющий ликом святых. В великолепии дневного освещения вся церковь переливалась золотом, а многочисленные иконы святились, слепя глаза. Под языками ровного пламени медленно таяли свечи на канделябрах. Слышался далекий шум чьих-то шагов сбоку алтаря. Тот триумфальный вид святости казался настолько пленительным, что ни на секунду не хотелось отрывать взор от гармонии святых образов и света.

– Я хотел, чтоб ты увидела церковь внутри при условии хорошего освещения. По-моему, именно так должна выглядеть небесная опочивальня, о которой заранее хлопочут на земле.

Мы протиснулись между третьим и вторым рядами скамеек и сели на прохладную лакированную поверхность лавки, глядя вперед.

– Ты веришь, что после смерти нас ждёт Страшный суд? – уточнила я.

– До конца не верю. Но при этом я не знаю, как объяснить то явление, ради которого позвал тебя сюда.

Я с удивлением посмотрела на Лео. Таинственно и лучезарно улыбаясь, он поглядел на меня и обернулся, услышав со стороны входа лёгкий топот каблуков, такой тихий, что чудилось, будто стопы парят над землёй, еле-еле её касаясь.

– Вот наконец и она… – восторженно сказал Лео.

Недоумевая, я тоже посмотрела назад. Там, окунув пальцы в чашу святой воды и совершив знамение крестом, женщина в чёрном платье плотных материй до самых пят вошла в неф. Я смогла догадаться только по бархатистой изящной шее, что она достаточно молода и, пожалуй, прекрасна. Её лицо полностью скрывала частая вуаль, чёрная шляпка на её маленькой голове была очень похожа на шляпку и вуаль женщины, что принесла письмо в особняк Ньюмана. Мы следили за ней взглядом. Летящей походкой она добралась до средокрестия и долго и неподвижно стояла к нам спиной, вознеся руки, должно быть, для молитвы. Затем вышел седоволосый священник в темной сутане, и женщина поспешила к нему. Поцеловав ему руку, она что-то сказала ему; он ответил, но их разговор нельзя было разобрать. Они вместе двинулись в боковой свод нефа.