Кружева лабиринта

А мы всё целовались, вовлекаемые в объятия. Я чувствовала, как худенькое тело Лео напряжено и натянуто канатом. Он изредка вздрагивал, всё ближе привлекая меня к себе. И тогда по моей спине снова скатывалась обжигающая волна неизведанного ощущения. Я догадывалась, что Лео тоже думает о том, стоит ли переходить черту, на границе которой распростерли свои руки, согреваясь в близости замерзших тел.

Но всё решилось само собой. Мы оторвались друг от друга, и я положила ему голову на грудь, а он тихо сказал.

– Я люблю тебя…

Моя душа содрогнулась над торжественностью этих слов. Я улыбнулась, как довольная девочка, получившая приз, но в сей же час убрала улыбку, боясь показаться до смешного нелепой. Душа призывала меня тоже излиться в признании. Но что-то мешало мне это сделать; быть может, девичья гордость, а может стыд. Я испугалась, что моё признание вдребезги разобьет чувственность вечера; неповторимого вечера для двоих на крыше дома, где только мы и тайны, погребенные под пылью утерянного времени. Я ответила ему взаимностью безмолвно; частым биением своего сердца.

– Лео, что такое счастье? – вдруг спросила я, сильнее прижимая грудь к его груди.

Тишина мгновение ласкала наши уши, а затем Лео с жаром прошептал.

– Не знаю, но сейчас я счастлив.

Довольствуясь ответом, я улыбнулась, и мы снова заговорили о Ньюмане, Ариэль, моей маме Скарлетт, плавно переходя в обсуждение будущего. В скором времени Лео планировал поступать в университет, чтобы упрочить знания, вкладываемые ему отцом. В нём горела небывалая искренность. Не противореча друг другу, в нём галантно прижились доброта и твёрдость, и каждая из этих сторон его натуры заключала меня в неразрывные узы обожания. Он трепетал от одной мысли, что когда-нибудь замолвит за себя словечко в науке; поможет ей воспрянуть духом, подготавливая очередные удобства для нашей планеты. Также с замиранием сердца он мечтал, что когда-нибудь посетит вечное пристанище тела Менделеева и возложит к его ногам хвалу и своё юношеское восхищение. Он был охвачен эйфорией творческих людей, увлеченных жизнью, как поэзией, рассказывая, как желает пересечь четыре океана, покорить несколько горных вершин и пройти пустыню с вечно идущим караваном.

Я схватывала каждое разгорячённое слово Лео, как рыба, жадно глотающая воздух в глубине моря, и благоговела перед теми днями, что ещё предстояли нам в совместных прогулках. Роняя тёплые взгляды, Лео всё говорил; говорил очень быстро, боясь, что не хватит времени обсудить всё на свете. Его глаза, как два неугасаемых фонаря, поблескивали в темноте, а длинные пальцы рук с такими мягкими подушечками складывались как во время троеперстного знамения.

Так часы унеслись прошлым, и мы не придали значения, что всю ночь провели на крыше, а на горизонте уже брезжил рассвет. Солнце ещё не показалось из-за прямой линии смежных домов, но уже подготавливало небо к своему появлению, разливая пастельно медную краску на нежную лазурь. Лео притих, взирая вперёд в ожидании божественного явления утра. Как только первые скользящие лучи расползлись от горизонта по тёмным крышам к особняку, Лео ласково взял мою руку и поцеловал меня, прижимая к груди.

– Кэти...

– Да…

– У меня к тебе большая просьба. И она не из ряда быстро достижимых. Это скорее обет, который хочу с тебя взять. Мне достаточно одного слова, и я поверю, что ты сдержишь его.

Я вознесла глаза к Лео. Его прямые волосы искрили тусклым золотом, а впалые щеки сквозь мягкую, ещё подростковую щетину отливали молочной белизной цвета. Все его лицо будто светилось изнутри чем-то незримым, но необычайно трепетным. Могло показаться, что детской колыбели, где спал Лео, коснулась невинная рука ангела, и теперь он несёт в себе тот волшебный дар, приносящий радость унылым твореньям природы. Его полные привлекательные губы раскраснелись от знойных поцелуев, которым мы посветили бог знает сколько минут. Я не могла оторваться от его лика. Он опустил взгляд и переспросил.

– Ты обещаешь?

– Всё, что попросишь…

– Запомни меня сейчас таким: живым, озорным и способным пойти с тобой куда угодно без надлежащей помощи. Запомни этот великолепный рассвет и храни его, как память обо мне, что бы не случилось… вопреки всему храни! И если когда-нибудь ты будешь встречать рассвет без меня – одна или с кем-то – не забудь, что в том рассвете осталась моя душа, с тобой, здесь, в доме Ньюмана. Она твоя…

Лео поглядел на меня преданностью собак. Мои глаза наполнились слезами, а в словах звучала тревога.

– Ты собираешься уехать?

– Нет, но кто знает, что будет завтра, – он быстро моргал, и я поняла: он держится, чтоб не заплакать. – Я хочу быть уверен, что ты не забудешь меня.

– Обещаю, Лео, обещаю…

Мы снова обнялись, и две мои слезы, обезоруженные откровенностью, скатились ему на плечо.

Мы расстались у шестьдесят седьмого дома. Лео поцеловал меня в щеку на прощание, и мистер Митч, уже приступивший к обязанностям дворника, весело подмигнул нам.

Отец как раз допивал кофе, когда я зашла в гостиную. Без очков его уставший вид подходил под описание людей, страдающих асомнией. Он быстро одел очки и насколько мог сдвинул бесцветные брови.

– И как, по-твоему, это называется? Теперь ты и дома не ночуешь?

Не меньше двадцати минут, пока завтракала и одевалась в школу – при этом отец ходил за мной след в след – из Авраама Чандлера вырывались грозные слова, звучащие, как пародия на отборные ругательства. Они не только не обладали устрашающим эффектом, а в значительной степени забавляли. Напитанная счастьем я порхала, и всё, что говорил отец, проскакивало ветром мимо ушей. Он понимал, что его поучения бесследно теряются в глуши моего сознания. Это досаждало ему. Он подбочился у парадной двери, а я заканчивала сборы в школу.

– Ты вынуждаешь меня пойти на крайние меры! – пригрозил он, поправляя очки, соскочившие на кончик носа.

– Какие?

– А вот узнаешь! Они будут очень страшными и самыми крайними… Словом, ты будешь кусать локти, что вынудила меня поступить таким образом! А я буду неприступен, так и знай!

– Пап, твои меры даже не имеют конкретных форм, а ты уже пугаешь меня невообразимой карой!

– Ну да, не имеют… – отец растерянно забегал глазами слева направо, скрупулезно выискивая для меня наказание. – Но, в конце концов, это не сложно. Например… будешь сидеть под домашним арестом.

Он грандиозно махнул рукой, показывая тем, что прекрасно справился с импровизацией на ходу. Пожалуй, он бы стоял так ещё несколько минут, но тут после короткого стука открылась дверь, и в проёме появился Клерк Митч с метлой в руках.

– А я-то думаю, откуда это потолок падает! – хитро улыбаясь, изрёк дворник.

Отец обратился к мистеру Митчу отчаянными глазами.

– Клерк, хоть ты объясни ей, почему надо ночевать дома и хоть изредка показываться отцу!

Мистер Митч не успел заговорить – я отражала удар.

– Получается, тебе разрешено крутиться с Лорой, а мне нельзя влюбиться?

Отец снова встал в позу, руками подпирая бока.

– Я, между прочим, не кручусь с Лорой и вообще… – тут его словно поразило громом. – Что? Что ты сказала? Влюбилась? Как? В кого? О Господи! Что теперь делать!?

Придерживая лоб ладонью, отец в ужасе воззрел на дворника.

– Дать ей деньжат на аптеку, чтоб получше запаслась этими… как их белые рыцари[14] по-французски нарекли: condom!?