Кружева лабиринта

– Можешь открывать глаза, – сказал он.

Переполненная трепетом, я взглянула вперёд. Мы находились подле ржавых ворот особняка Ньюмана.

– Твое загадочное место всего-навсего дом Ньюмана? – разочарованно поразилась я.

– Да, а ты чего ждала? – невозмутимо спросил Лео.

– Не знаю, всё что угодно. Только не особняк!

– Понимаю твою досаду, но лишь здесь нет людей, которые могут нам помешать.

Мы соскочили с вездехода и взялись за руки. Я встречала глазами очертания жуткого особняка; но рядом с Лео дом не виделся такой уж страшной мистической вселенной, где по сей день бродят загнанные души, так и не найдя выхода из темницы страхов. Отворившаяся дверь особняка выпустила наружу холод закостенелой обители, который впитали каменные стены. Мраморная лестница тоже обжигала холодом. Поднимаясь наверх, я словно видела дом глазами Боби Дилана, когда тот двадцать лет назад поспешал на четвертый этаж, паническими глазами разыскивая Ариэль; я воображала, какой ужас завладел его телом при виде неживого ада вокруг и передернула плечами, слыша призрачный звук мычащих стариков с изуродованными шеей и ртом. Лео с крепкой заботой сжал мою ладонь в своей руке, словно почуяв, что мне нужна поддержка.

Ближе к третьему этажу воздух, извращенный сыростью и непонятными зловоньями, напитался свежестью раскрытого окна. Тяжелая влага бежала по ногам, заставляя их неметь. Лео тянул меня за собой, освещая путь фонарём. Последний лестничный пролёт, и мы вторгались в недра глухого коридора четвёртого этажа с портретами Пармиджанино[13]. Я вертела головой по сторонам, заглядывая в приоткрытые комнаты. Убранство в них было одинаковым до мелочей. Над каждым продолговатым окном с железными решетками еле заметным, темным золотом отливало святое распятие, чудотворная сила которого долго оказывала сопротивление грехам обезумевшего врача, но в итоге растеряло свою мощь и померкло. Над ручками некоторых белых дверей сохранились по четыре грязно-коричневые полосы, оставленные, по всей видимости, обрубками пальцев кровавой руки. Потемневшие кресла-качалки стояли рядами в безропотном мраке теней. На мгновение мне привиделось, что кресла вдруг стали покачиваться сами собой. Я зажмурилась и опять взглянула в комнаты – они не двигались.

Мы миновали хоровод жутких комнат и увидели вдали коридора полоску света с синеватым отливом. То изливалась луна в приоткрытую дверь, ведущую на недостроенный балкон. Лео завернул туда, и я углядела с левой стороны железную лестницу, уходящую на чердак.

– Мы пойдём наверх? – поразилась я, наблюдая, как Лео покоряет первые толстые прутья лестницы, заменяющие ступени.

– Ты предпочитаешь остаться на последних этажах? Поговаривают, именно там Ньюман уродовал людей.

Я нервно засмеялась.

– Что ты! Я просто обожаю чердаки и крыши!

Не прекращая карабкаться вверх, Лео мотнул головой, давая понять, что моя любознательность задерживает романтическую процессию. Не глядя вниз, я последовала за ним. Руки то и дело скользили по влажному железу, оставляя на ладонях ржавые следы.

Маленькая дверца из полусгнивших досок пустила нас на чердак. Он представлял собой длинное помещение, где по обе стороны столбиком выстроились ящики с надписью: «ОСТОРОЖНО! ХРУПКИЕ ПРЕДМЕТЫ». Сквозь щели прохудившейся крыши на пол, издающий скрип, с улицы просочились янтарные лучи. Собирая ботинками пыль, мы пересекли чердак и, с треском открыв дверцу, похожую на предыдущую, оказались на крыше. Покатая черепица с темной чешуей, облаченной в мох, выглядела мостом в городской пейзаж позднего вечера. Полная луна, укутанная в плащ ребристых облаков, стерегла город в смолкающем гуле автомобилей, едущих где-то далеко. Внутренний двор особняка притаился в густом бурьяне среди высоких каштанов, потерявших наряд; а крыши близлежащих домов дразнили особняк Ньюмана свежими фасадами, точно молодостью, которой уже никогда не будет у дома, познавшего запустение и боль её обитателей. Но особняк в свою очередь мог сравнять счёты историей, что скоро войдет в легенду и с годами лишь обзаведется новыми узорами, далекими от правды.

Лео наклонился и аккуратно сел, доставая из кармана старинный альбом в переплете из телячьей кожи и украшенный тонким кружевом. Я устроилась рядом, и Лео протянул его мне.

– Однажды я нашёл эту вещицу у камина на первом этаже особняка. Пожалуй, это лучшая коллекция украшений, которую я когда-либо видел.

Заинтригованная введением, я распахнула альбом, уместившийся на ладони. Лео включил фонарь и расположил его вверху, над альбомом, чтоб я могла получше рассмотреть вещицу. С первых страниц моё внимание увлекли фотографии дамских украшений. Это были бесподобные броши, колье и кольца, сделанные в форме бутонов роз, лилий, лотоса и других цветов или изображающие взрыв фейерверка, где маленькие лучи рассыпались от золотой сердцевины в стороны каплями топаза, опала или аметиста. Бриллианты, изумруды, рубины и сапфиры изливались несравненной красотой. Следующие страницы открывали череду сокровищ фауны. Массивные перстни в виде павлина, варана, бабочки одевались в сверкающие драгоценные камни. Внизу снимков значилась надпись с указанием года, веса украшения и пробы. В одной из таких картинок я признала брошь, найденную в комнате второго этажа. Оказывается, она могла бы подарить мне целое состояние в одной из ювелирных лавок. Я завороженно листала страницу за страницей. Скользя пальцами по снимкам, мне хотелось предугадать их благолепие наощупь. Лео с восторгом и улыбкой следил за движением моих рук.

– Я слишком мало знаю о Джоне Ньюмане, – сказал он. – Но наслышан, что помимо страсти к науке он испытывал слабость к драгоценным камням.

– Разве перед ними можно устоять? Ведь они прекрасны!

Лео пожал плечами, не отрывая глаз от переворачиваемых мною страниц.

– Ещё я слышал, что украшения из альбома вовсе не работа ювелира. Ньюман собственноручно сделал их и подарил своей жене Ариэль.

– Думаешь, она носила их? По-моему, лучшей приманки для грабителей не сыскать!

– Как знать. Может она одевала их дома, а может они валялись на дне шкатулки. Правда или нет, но говорят, Ариэль видела Ситтингборн только через витражные стекла первых двух этажей. Последние были переделаны под палаты для умалишенных. К ним никто не входил, кроме доктора Ньюмана и его помощников. Вряд ли стоило щеголять в таких украшениях перед идиотами, которые не отличали испражнений от еды.

Мне стало грустно. Какое-то захватывающее тревожное чувство поднималось вихрем из низов прямиком к груди. С облегчением закрывая альбом, я вручила его Лео и устремилась взором в ночную пелену города.

– Ньюман был чудовищем, – сказал Лео с некой нежностью в голосе, – но он любил свою жену.

Интуитивно я повернула голову к Лео. С жадностью путника, смотрящего в прохладу оазиса, он сверлил мои уста и приближался к ним неуверенными рывками. Наши губы воспламенились поцелуем, и что-то чувственное, триумфально волнующее ощущалось внизу, между бедрами, и скатывалось к стопам, разнося по коже мурашки. Я ощущала сладкий привкус его губ, а поцелуй, долгий и слегка небрежный, продолжал оживлять внутри неприступную крепость невинности. Именно тогда ко мне пришло осознание, что Лео – тот единственный; именно его я ждала, чтоб пересечь океан грехов, где существует лишь плот любви, бегущий по волнам удовольствия от слияния двух тел. Нас сводила с ума детская робость, с которой мы позволяли себе дотрагиваться до лица, волос и шеи друг друга. А тем временем звезды опускались ниже; звуки, приглушенные и отдаленные, стали растворяться во мгле. И лишь прерывистый рык, похожий на предсмертный вой собаки с вырванным горлом, доносился откуда-то снизу.