Кружева лабиринта

Я перевела взгляд на экран прибора. Он засуетился, издавая писк: у мистера Дилана участился пульс. Его дряблые веки задрожали и стали медленно подниматься. Пересохшие губы с трудом оторвались друг от друга, когда он, глядя в потолок, прохрипел.

– Мисс Чандлер, я вас не ждал.

– Как вы себя чувствуете?

– Паршиво. Эта койка станет мне могилой.

– Не говорите так, – я робко положила свою руку на его. – Отец утверждает, вы сильный и выкарабкаетесь.

– Ваш отец – святой человек! Только не всё решают врачи. У того, кто сидит высоко и недостижимо – свои планы насчёт наших падших душонок.

– И всё же сдаваться нельзя! – я выдавила полуулыбку и после короткой заминки спросила. – Кто это сделал с вами?

– Понятия не имею.

– Вы никого не видели?

– Нет, он подошёл со спины, когда я мочил штаны в уборной. Лучшего места он не нашёл, чтоб расправиться со мной. Да уж… Только там я по-настоящему теряю бдительность.

Он хотел посмеяться, но те большие трубки, что выходили из его шеи, не давали ему свободы действий, и он закашлялся.

– Вы же работали в полиции. Разве у вас, как у сыщика, нет никаких версий, кому понадобилось вас убивать?

Он прикрыл глаза и через секунду распахнул их: в них проступили скупые слезы.

– Кому я нужен, мисс? Я старый скряга, имеющий лишь посредственное отношение к полиции. Никто не знал, что я вообще в городе. После дела с арестом Ньюмана я испарился, можно сказать, и по некоторым связям меня определили в приют.

Мы немного помолчали.

– От кого вы скрывались, мистер Дилан, если ваш давний враг, Джон Ньюман, был мёртв?

Он снова закашлялся, и прибор издал протяжный писк.

– Да… вас не проведёшь, милочка! Я скрывался от прошлого. Но всё это не ваше дело.

– Помните, мы сыграли в шахматы?

– Конечно помню, – простонал он.

– Я выиграла пари, и вы дали слово, что расскажите историю Ариэль до конца.

– Дал – значит, сдержу, мне терять нечего.

Его синеватые губы задрожали в улыбке. С минуту он томился воспоминанием. Я чувствовала, что перед его мутными глазами, угнетенными настоящим, возникает образ Ариэль, образ святой частицы его веры в чудеса.

– Ариэль унесла моё сердце с собой… туда, где я или вы, или все мы не имеем никакого значения. У окружности есть число Пи, у человека оно своё: мы пустой ноль зелёной планеты, которая играет нами, как шарами, загоняя в лузы неудач. И даже при всей своей силе и могуществе мы навсегда остаёмся рабами природных прихотей… – он снова небрежно откашлялся. – Иногда я молюсь, мисс Чандлер, чтобы скорее умереть и встретить Ариэль в другом мире…. Так на чём я остановился? – спросил он меня, слегка поворачивая голову, чтобы посмотреть в мои глаза.

– На том, как вы попали в тюрьму, – напомнила я.

– Да… Тюрьма… Я как сейчас помню те мучительные годы вдали от Ариэль. Обычно в тюрьме творят страшные вещи с теми, кто попал туда впервые и не успел заслужить уважения смрада преступности. Те подробности не для ваших ушей – вы слишком юны. Скажу только, что каждое утро вставал избитый и униженный безбожными подонками, и ненависть к Джону капля за каплей падала на дно моей души и превращала её в камень. Ариэль присылала письма в тюрьму несколько месяцев. Писала, что больна малокровием, и ей нужно срочное лечение. Её родители не могли его обеспечить. Она твердила, что по-прежнему любит меня и ни за что не предаст. Эти слова согревали меня долгими ночами за решёткой. Я придумывал ей стихи, а утром те проходимцы рвали их на куски, но я не сдавался, писал снова. Они так и не дошли до Ариэль. Я гнил в той обстановке, как мусор; отброс, никому не нужный. Но спустя два-три месяца я перестал получить от Ариэль письма. Я терял голову от мыслей, что с ней и как она. Мне было не к кому обратиться, чтобы разузнать о ней. Отец отрекся от меня, едва я загремел в тюрьму, а мать попала под его влияние и боялась перечить, потому что он обещал выгнать её, если узнает, что она потворствует мне. Я остался совсем один, и последний год провел, как в бреду. Время было медленным ядом, от которого я умирал, а тюрьма – клеткой загнанного зверя. За хорошее поведение и прилежную работу мне уменьшили срок на полгода, и вскоре я вернулся в Брайтон.

Первом делом я прибежал к дому Ариэль, и от соседей узнал, что она больше не живёт с родителями. Как охотничий пёс я носился по Брайтону, выясняя у своих знакомых, куда делась Ариэль. Они рассказали, что она действительно долго лечилась в Лондоне и по возвращению из больницы обвенчалась с Джоном Ньюманом. Я пребывал в злобном исступлении от этой новости. Они сообщили адрес, где молодая семья прикупила себе дом. Несколько дней я сторожем провел у дома, лишь покидая пост по крайней нужде, но Ариэль не появлялась. Две недели бесплодного ожидания разожгли в сотни раз испепеляющую ненависть к Джону, сделавшую меня узником. Затем в выходной день я случайно увидел Ариэль в саду, возле дома. Я бросился к ней, не думая ни о чем, кроме неё и о долгожданном счастье, что наконец обрёл. Она сразу узнала меня и с жаром кинулась целовать мои щеки, губы, глаза, лоб. Она была ещё прекрасней…красивей, с невероятной соблазнительной фигурой; распустилась, как нежный цветок, в терновой роще этого чудовища – Ньюмана. Он тогда учился на психиатра и пропадал на практике по два дня. Разговаривать в саду было не безопасно – нас могли увидеть и донести ему – и мы договорились о встрече.

Той же ночью мы предались любви в старом заброшенном доме. Она пояснила, что перестала писать сразу, как поступила в Лондон на лечение и больше трех месяцев провела там в закрытом пансионате. Отправлять письма не было возможности – Ньюман постоянно находился рядом, а после венчания он тщательно проверял всю её почту, не давая шанса написать. Она умоляла меня о прощении, а я в ответ стал горячо целовать её, обнимать и ласкать… Наша страсть была безмерной! – мистер Дилан сладостно причмокнул. – Пожалуй, тот день был самым счастливым в моей жизни! Мы наслаждались друг другом, пока не наступило утро. Она собиралась уходить. Я не соглашался отпустить её и предлагал убежать вместе, на что она отвечала: «Нам некуда бежать, Боби, у меня нет своих денег, а у тебя – ни профессии, ни дома». Она умоляла подождать немного, намереваясь разузнать код от сейфа Джона и взять необходимые средства. Я упрашивал не ждать, а сбежать сейчас, но она объясняла, что не может так беспечно поступить. Ведь именно Ньюман спас её от гибели, дав денег на лечение в больнице и содержание в пансионате, и теперь она обязана ему жизнью. К тому же Ньюман вел себя, как примерный муж: пылинки с неё сдувал и очень жаждал обзавестись детьми. Ариэль тщательно предохранялась, не желая всё усложнять. Ньюман стал показывать её специалистам, но те отрицали бесплодие. Вскоре он оставил попытки и углубился в учёбу. Конечно, слушать, как он любит её, балует, мечтает о совместных детях – было невыносимо! Но в конечном итоге мне показалось, Ариэль была права: стоило выждать момент. Мы попрощались, а после того виделись в дни, когда Джон уходил в больницу. Совершенно потеряв разум от любви и счастья, мы перестали соблюдать осторожность, живя в планах на будущее. И неуместная смелость тогда подставила нам подножку.

В один из тех замечательных осенних дней одна из служанок Ньюмана застала нас во дворе и донесла хозяину. Ньюман пришёл в ярость, и на следующий день выяснилось, что их дом пуст, а вещи распроданы…

Мистер Дилан замолчал и осунулся в лице. Прибор не прекращал давить на уши нервным писком. Сердце Боби Дилана не билось – оно куда-то неслось! Он повернул голову в сторону, где на тумбочке стоял стакан воды.