Страница 15 из 38
18
Прокл Петрович примчался к Калинчину. Гостя встретил изжелта-бледный осунувшийся, больной человек. Байбарин едва не воскликнул: "Вы ли это, Михаил Артемьевич?!" В кабинете, плотно закрыв дверь, хозяин излил душу. Все его достижения князь использовал, чтобы обосновать перед комиссией доплату как прогрессивную, государственно мудрую благородную меру поощрения. За этим "благородством" стояло желание жирного куша, какой и хапнул князь с десятков поставщиков. Самое же страшное: многие поставщики решили - коли они дали взятку, об очистке зерна заботиться излишне. Их засорённая куколем рожь была смешана с той отборной, которую продал Калинчин. Он то хватался за голову, то яро обмахивался полотенцем, будто в кабинете стояла духота. - Меня попросту употребили для наживы! Там, в Маньчжурии, солдаты будут массой попадать в лазареты, причина вскроется - среди поставщиков назовут и моё имя... О-о, позор! Этот алчный проходимец, эта грязь в шёлковом белье приставила к моему виску револьвер, и я сам должен спустить курок! Байбарин пытался успокоить приятеля: так ли уж достоверны слухи? Тот сослался на целый ряд лиц, в том числе, на тех, кто занимался погрузкой и перевозкой зерна. Прокл Петрович знал этих людей. Приходилось верить. Да и сами помещики, давшие взятку, не больно-то скрывали дельце. Приятно поговорить о столь высоком вельможе, который превосходит их безнравственностью. Они были убеждены, что ничем не рискуют: кто в губернии посмеет задеть князя Белосельского-Белозерского? В голове "народного стряпчего" взвихрились мысли, возникали и один за другим рушились планы - как ущучить лихоимца? Прокл Петрович взволнованно взывал к гордости Калинчина: уж не собирается ли тот, богатый, влиятельный человек, сдаться? Помещик разбито ответил: - Вам ли объяснять: моё состояние и местные связи - ничто перед тем щитом, которым заслонён этот преступник. - Калинчин, морщась, выпил стакан вина. - До этого дела я наслаждался жизнью. Я верил в себя, ибо верил в устои. Но теперь здесь, - он приложил руку к сердцу, - вместо веры в устои ледяной ужас и гадливость. Голова империи протухла! Распалившийся Прокл Петрович на это заявил: - Паника! - Бездействовать в таких обстоятельствах? Для "народного стряпчего" это немыслимо. Выбив в конце концов доверенность у Калинчина, посетив в губернии людей, какие должны были пригодиться, он поехал в Петербург. Здесь ходатай ходил по приёмным, вручал рекомендации, уговаривал, просил и, проявив всю свою недюжинную настырность, добился того, что его провели к коменданту Зимнего дворца. Прокл Петрович красноречиво обрисовал его превосходительству суть дела, особенно упирая на то, "что тысячи русских воинов, идущих на вражеские пули, обречены есть хлеб с отравой", и передал пространную жалобу на князя Белосельского-Белозерского, подкреплённую свидетельствами нескольких мужественных людей. - Ваше превосходительство, можете обещать мне, что эти документы дойдут до государя императора? Речь Байбарина подействовала на коменданта, и он внушительно заверил: бумаги будут доставлены его величеству. Четыре дня ждал ответа Прокл Петрович. Он жил в номерах на Большой Вульфовой улице, неподалёку от Аптекарского моста. Рано утром раздался требовательный стук в дверь - Байбарин крикнул с постели: - Я раздет! - Так оденьтесь скорее! - повелительно произнёс голос за дверью. Спустя пять минут в номер вошли жандармский штаб-офицер в дорогого сукна пальто с золотыми погонами, два ражих жандарма и два господина в партикулярном, одетых у превосходного портного. Штаб-офицер, видный, надменный, лет тридцати с небольшим, спросил резко, зло и презрительно: - Байбарин Прокл, сын Петров? - Он самый. К вашим услугам. - Предъявите все вещи для осмотра. "Стряпчий", в первую минуту немного растерявшийся, запальчиво потребовал: - Где основания, что это не произвол?! Офицер уставился на него вдруг побелевшими бешеными глазами: - Молча-а-ать!!! - обтянутая белой перчаткой рука сжалась в кулак. Два жандарма схватили Байбарина своими ручищами, а один из агентов бесцеремонно обыскал его. Второй принялся рыться в вещах. Прокл Петрович выворачивался как уж, всеми силами пытаясь освободиться: - Я жаловался его величеству императору! От него скрывают, но до него дойдёт... Штаб-офицер усмехнулся высокомерно и ненавидяще: - Я исполняю высочайшую волю! И советую быть спокойнее - коли не желаете угодить в сумасшедший дом. Слова о "высочайшей воле" подрезали "стряпчего". Однако он старался, несмотря ни на что, не уронить себя: - Па-а-звольте, ваше имя? Офицер сделал знак, и Байбарина повернули, держа за руки, к стене, притиснули к ней носом. Только после этого "стряпчий" услышал чётко и гордо произнесённое: - Подполковник жандармского корпуса барон фон Траубенберг! У Байбарина забрали все, за исключением паспорта, бумаги и даже письменные принадлежности. Затем ему было сказано: - Сейчас вы отправитесь с нашим служащим на вокзал и незамедлительно покинете Санкт-Петербург! Вам оплачен проезд в вагоне второго класса до станции Тосно, - подполковник протянул железнодорожный билет. Это могло свидетельствовать, что жалоба действительно попала к царю. Прогоняя "народного стряпчего" прочь, государь сопроводил высылку поистине царственным жестом. Обида, возмущение разрывали грудь Байбарина, и он излил это в возгласе: - Почему - Тосно? Что мне делать в Тосно? - Катиться оттуда, куда будет угодно! - с холодным безразличием указал фон Траубенберг. Агент в щегольском костюме, взяв извозчика, проехал с Проклом Петровичем на Московский вокзал. В купе франтоватый господин, усаживаясь, упёр в пол дорогую "палку-зонт" (модный, сделанный в виде трости футляр, надевающийся на приспособленный для этого шёлковый зонтик), накрыл рукоятку ладонями и принял скучающее, отрешённое выражение. Байбарин был вынужден притворяться таким же спокойным. По его требованию, помощник кондуктора принёс ему билет до Москвы. Господин, выходя в Тосно, сказал вместо прощания: - Советую не задерживаться в Белокаменной. Езжайте домой! В Петербурге, в Москве никогда больше не показывайтесь!