Страница 14 из 18
Внутри было, мягко скажем, людно. Толпились за проездными билетами, у лотков с прессой, образовывали маленькие очереди у турникетов. Все спешили, и никто не обращал внимание на двоих молодых людей – парня и девушку, в одинаковых длинных темных пальто, джинсах и тяжелых тупоносых башмаках.
А молодые люди не просто стояли в закутке между старыми автоматами для продажи жетонов и хромированной трубой ограждения эскалатора. Они играли. Парень – на гитаре, а его подруга – на флейте незатейливо, но очень чисто и правильно выводили безумно красивую и грустную тему Эннио Морри-коне из фильма «Профессионал». Музыка плыла над людьми, жила среди них и уносилась куда-то ввысь.
Федор встал в конец длинной очереди в кассу и заслушался волшебной мелодией. Он очень торопился, а очередь, как назло, тянулась медленно, но когда наконец подошла, Федор искренне пожалел об этом. Он прошел через турникет, эскалатор унес его вниз, под землю, но долго еще звуки флейты звучали в его ушах, хотя на самом деле уже затихли давно.
На этой станции московского метро, куда стекались транспортные потоки из Коровина, Дегунина, Бескудников, и всегда-то было не протолкнуться, но сегодня ожидающий поезда народ вообще стоял в три ряда, уже с трудом умещаясь между краем платформы и поддерживающими свод мраморными колоннами. Федор еще раз безнадежно взглянул на часы, в предвидении неминуемого разноса от начальства вздохнул и пристроился в четвертый ряд.
Разрывая перепонки оглушительным гудком, из черной арки тоннеля показался поезд, гоня перед собой, как поршень в насосе, упругую воздушную волну. Толпа, как самоубийца перед последним прыжком, на секунду отшатнулась от края платформы, но тут же напирающие сзади снова притиснули первый ряд вплотную к несущимся на бешеной скорости вагонам. Федору с непривычки показалось даже, что состав проскочит мимо, но надсадно взвыли тормоза, поезд замедлил ход и остановился. С грохотом откатились в стороны двери, и граждане ринулись в и без того непустые вагоны, сметая тех, кто внутри, и друг друга.
Федору всегда дико было наблюдать, как приличные с виду люди в таких ситуациях странным образом утрачивают человеческий облик, ломятся напропалую, расталкивая локтями тех, кто рядом. Вот и сейчас он всеми силами старался не участвовать в этом торжестве низменных инстинктов над разумом, по возможности пропуская вперед женщин и вообще всех, кто слабее. Но оценить джентльменство могут только джентльмены, которых в толпе было немного. На Федора бросали недоуменные взгляды, толкали его, а одной бабке его поведение показалось и вовсе вопиющим. Бабка, которая вдобавок оказалась впряжена в приличных размеров садовую тележку на колесиках, пристроилась в очереди прямо за Федором и, видимо, рассчитывала под прикрытием широкой мужской спины прорваться в вагон без очереди. Когда же Федор не только не выполнил отведенной ему роли тарана, но и самым возмутительным образом начал пропускать даже кого-то сзади, бабка не выдержала.
– Ты садицца-та буди-ишь, остолоп эдаки-ий?! – запричитала она, ввиду занятых тележкой рук бодая Федора головой в область поясницы.
«Посадка закончена, не задерживаем состав!» – заглушая бабкины стенания, раздался из динамиков ленивый голос машиниста и, отпугивая не вместившихся, зашипела пневматика дверей. Разумеется, Федор сразу же всякие попытки проникнуть в вагон прекратил и обернулся, пытаясь определить источник странных толчков в спину. Однако плотное соседство окружающих и сразу давшая о себе знать боль в боку не позволили Федору увидеть что-либо сзади и ниже себя. Бабка же, для которой отправление поезда веской причиной для прекращения посадки не являлось, продолжала бодать Федора, исступленно повизгивая в пол: «Давай, давай, давай!» Но гул поезда, подошедшего к противоположной платформе, перекрыл слабый голос бабки, и относительно ее желания быть сдвинутым с места Федор так и остался в неведении. Бабка же, почувствовав, что остолоп впереди вообще остановился, восприняла это как совершенно беспрецедентное попрание всех своих старушечьих прав и решила перейти к более активным действиям. Но для этого ей нужно было освободить хотя бы одну руку, при этом не упустив ценную тележку. Ввиду преклонного возраста и стесненных условий эти манипуляции заняли у бабки что-то около десяти секунд.
Тем временем из тоннеля, стремительно приближаясь к месту, где первым в ряду стоял Федор, вырвался следующий поезд. Федор инстинктивно подался назад от края, и наступил суетившейся сзади бабке на ногу. Как раз в эту секунду бабка выпростала-таки одну руку. Федор наступил на нее совсем не больно, но, учитывая всю историю отношений, это стало последней каплей. Неизвестно, на что бабка применила бы освободившуюся верхнюю конечность, не наступи ей Федор на нижнюю, но после такого она, истошно завопив: «Свола-а-ачь!», изо всех сил сунула свой острый старческий кулак Федору под ребра, попав прямехонько по больному месту.
Федора пронзило как током, он коротко вскрикнул и, скрючившись, присел на одну ногу. Но, будучи от природы осторожным и осмотрительным, даже теперь он ни на мгновение не отвел взгляда от приближающегося поезда. Поэтому боковым зрением он увидел, как затянутая в черную кожу рука человека, стоявшего справа и сзади него, резко вытянулась в направлении того места в пространстве, где долю секунды назад было плечо Федора. Не встретив ожидаемого противодействия, человек в черном по инерции провалился вперед, едва не свалившись под поезд, но чудом сгруппировался и всем весом врезался в спину женщины в дубленке, стоящей правее.
Женщина полетела под поезд молча, наверное, ничего даже не успев понять и почувствовать. Головной вагон ударил ее влет, перевернув вверх тормашками и подбросив высоко вверх норковую шапку с ее головы. Вой тормозов сразу перешел в душераздирающий визг, его подхватил визг женщин, видевших произошедшее, и страшная картина пронеслась прочь. Федор вскочил, превозмогая боль, кинулся было влево, за несчастной женщиной, но это было бесполезно из-за жуткой давки и бессмысленно потому, что помочь женщине уже никто не мог. Тогда он кинулся направо, за черным человеком в коже, но там плотно стояли уже совсем другие люди.
А поезд стремительно замедлял свой бег, и в сплошной ленте пролетающих мимо окон, как в зеркале, прямо у себя за спиной Федор вдруг увидел отражение лица, вернее, нижней его части – тонкий нос, искривленные в странной усмешке нервные губы, золотая коронка в ряду мелких острых зубов. Что-то неуловимо знакомое показалось Федору в этом отражении и он, расшвыривая окружающих, резко обернулся. Но сзади не было никого, и только полоумная бабка, засветившая ему по ребрам, видимо, в ожидании расправы часто-часто снизу верх моргала на него белыми от испуга глазками.
Состав, не доехав метров десять до начала платформы, со скрежетом остановился, и люди кинулись вперед, кто – смотреть, кто, понимая, что движение надолго парализовано, – на выход. Федор выбрался из толпы и вприпрыжку кинулся к эскалатору. Сердце готово было выскочить из груди; сказать, что ему было страшно, – значило ничего не сказать. Жуткая картина гибели женщины неотступно стояла у него перед глазами, перекошенное лицо машиниста сменялось неясным отражением черного человека с фиксой. Федор видел предполагаемого убийцу в течение каких-то микросекунд и только нижнюю часть лица, но воспаленное сознание дорисовывало портрет, дополняя зловещими чертами. В результате получалось совершеннейшее уж черт-те что, нечто нереально-демоническое, помесь Мэрилина Мэнсона с чертиком из табакерки. Федор гнал из головы нелепое видение, но ему стоило ощутимых, прямо-таки физических усилий не видеть этот жуткий образ в каждом человеке, стоящем рядом на эскалаторе.
И сколько Федор ни пытался убедить себя, что трагедия, только что разыгравшаяся у него на глазах, вполне могла быть несчастным случаем, а отражение человека с золотой коронкой – вообще галлюцинацией, у него это плохо получалось. Только здравое рассуждение о том, что оба покушения на него явно были призваны имитировать несчастный случай и, следовательно, в него вряд ли будут, например, стрелять, не давала тошнотворному чувству страха совершенно парализовать волю Федора.