Страница 20 из 25
С президентом Академии наук Юрием Сергеевичем Осиповым
Я снова подал Ельцину заявление об отставке: «Прошу меня освободить от занимаемой должности, хочу вернуться в Академию наук». Для этого не было никакого конкретного повода, а если и был, я его сейчас не помню. На мою просьбу об отставке ответа не было. Я знал, что документооборот внутри администрации налажен хорошо и что на поданное заявление через неделю должен быть ответ. Я написал второе заявление и снова остался без ответа. Меня это начало смущать: «Что за ерунда?» Я понимал, что движением документов такого рода руководит глава Администрации президента Анатолий Чубайс. Что никак иначе, кроме как по заявлению на имя президента, я уйти из Совета безопасности не могу: меня назначали Указом президента и подчиняюсь я тоже непосредственно президенту Я понимал, что только Чубайс мог «затормозить» мое заявление, да мне на это и намекали. Я стал пытаться пробиться к Чубайсу на прием, но не мог, меня не принимали. Тогда я отправился к кому-то из знакомых, у кого была первая вертушка. В правительственной связи было две вертушки: первая (200 номеров высшей уровней связи) и вторая (уровень замминистра). У меня первой вертушки уже не было. И вот я от кого-то из знакомых по первой вертушке позвонил Чубайсу. После нескольких звонков удалось поймать его в машине. Говорю ему: «Анатолий Борисович, почему вы не пускаете мое письмо к президенту? Я хочу уйти в отставку». Он мне ответил, что, мол, поговорите с Кудриным. И все, разговор окончен. А. Кудрин был заместителем Чубайса. Я его не знал, хоть по формальной линии он руководил аппаратом Совета безопасности.
Я пошел к Алексею Кудрину. Кудрин – такой мягкий, интеллигентный, обаятельный. Кофе меня напоил, о котором я до сих пор вспоминаю. Кофе был супер, и чашечки хорошие. Я ему рассказываю, как экология важна, как это все нужно и интересно. А он мне отвечает: «Алексей Владимирович, я эти лекции Никиты Николаевича Моисеева слушал и ваши учебники читал». Я возмутился еще, как же так, он все знает, но ничего не делает. На том разговор и закончился.
Так и не получив ответа на свое заявление президенту, я просто написал заявление на имя президента Академии наук, что хочу вернуться и прошу восстановить меня в Академии.
С президентом Академии наук Юрием Сергеевичем Осиповым я был в хороших отношениях. Он был явно демократически настроенным, доброжелательным человеком. Он мне очень нравился. Мы даже были на «ты». Я с ним встретился, сказал, что хочу вернуться в Академию, что мне нечего делать в Совете безопасности, но я хотел бы продолжать работу по экологии.
После этого в Российской академии наук по моей инициативе был создан Научный совет по проблемам экологии. Но Осипов уже был тогда связан разными обязательствами и поэтому назначил главой Совета своего заместителя академика Н.П. Лаверова, а меня сделал его замом.
Я всерьез взялся за создание Совета по проблемам экологии и чрезвычайным ситуациям при Академии наук.
Я стал проявлять активность, инициативу, но очень быстро понял, что ничего существенного сделать нельзя, потому что Лаверов все мои попытки мгновенно отсекает. Он был очень опытным царедворцем с опытом работы председателем Комитета по науке и технике в Советском Союзе, но в то же время академик, уранщик и на самом деле хороший ученый. Он, как администратор, ничего не хотел, боялся и прекрасно понимал, чем можно заниматься, а чем нельзя. А у меня такого понимания нет, оно другое. Я понимаю, что есть экологическая проблема, которую надо решать независимо от того, получу я шишки или нет.
После моего возвращения в Академию появился документ, меняющий структуру Совета безопасности. Руководителем Комиссии по экологической безопасности значился уже академик Лаверов. Снятия моего не было, а назначение Лаверова было. Я думаю, что Чубайс, талантливый, опытный администратор, понимал, что попадание моего заявления на стол президента опасно, и замял это дело.
Как тесен мир!
В начале 90-х страна открылась. Я очень надеялся, что такая открытость страны, связь с Европой, с Америкой, даст нам пример дальнейшего развития и рельсы, по которым можно будет развиваться. Этого не случилось.
Но это было очень интересное время. В бытность депутатом Верховного Совета у меня сложились хорошие отношения с рядом европейских и американских парламентариев. Тогда я познакомился и с Элом Гором, и с Джоном Кэрри, и со многими людьми, которые сейчас на слуху. В то время они были конгрессменами или сенаторами. Нас объединяло общее стремление решить экологические проблемы, которые также были общими и для России, и для Казахстана, и для Восточной Европы. Страны соцлагеря погрязли по уши в экологическом дерьме, которое осталось от холодной войны, и страны Запада хотели для сохранения своей безопасности понять, что у нас происходит и что нужно делать. Они готовы были нам помогать, и это было очень искренне. Я в этом совершенно уверен, потому что видел эту всю структуру от верха до низу.
Меня в то время беспокоили вещи, которые касались не только России, они глобальны. Эйфория была не только в том, что мы делаем новую Россию, но и в том, что своим опытом, своими бедами помогаем всему миру сделаться лучше. Мы видим свои беды и экологические проблемы и говорим миру, что надо делать и чего делать нельзя.
Для меня не было проблемой встретиться с заместителем министра обороны Соединенных Штатов Америки, когда я приезжал в Штаты. И когда мне нужно было какие-то проблемы решать, я просто звонил в Белый дом, и они организовывали мне встречи. Это продолжалось и когда я был советником президента России, и когда я перешел в Совет безопасности. Может быть, помогало то, что одним из министров в США был мой друг и приятель Билл Эванс, ныне уже покойный, – это очень яркая фигура, удивительный натуралист. Бывают люди – прирожденные натуралисты, и Эванс был одним из них, гениальным натуралистом. Мы познакомились, когда я по линии Росгидромета выезжал по объединенным программам исследования китов в США. В Сан-Диего находится огромный рыбохозяйственный научный центр, вроде нашего ВНИИРО. Я там познакомился с Биллом Перином и близко с ним работал, а уже Перин познакомил меня с Эвансом. Эванс был очень активным, энергичным и работал тогда на военно-морской базе тоже в Сан-Диего – занимался тренировкой и изучением дельфинов.
Позже Билл стал научным руководителем океанариума в Сан-Диего, и уже следующую свою поездку я организовывал так, чтобы попасть к нему. Я начал исследовать изменчивость окраски косаток, и мы с Биллом очень подружились. Мы близко сошлись, потому что он наблюдатель был просто божественный! Многие особенности окраски косаток в океанариуме подмечал именно он, показывал мне, и после этого уже и я начинал эти особенности видеть! Мы с ним выходили в море, чтобы фотографировать дельфинов, и он мне показал, что стада дельфинов отличаются одно от другого по расположению полосок. Мы зафиксировали эти различия на фотографиях.
В 90-е годы Билл Эванс стал руководителем US National Atmosphere and Oceanic Administration. Это что-то вроде нашего Росгидромета. Формально это ведомство входит в США в Министерство торговли. Но Эванс был в ранге министра.
Одной из проблем, заинтересовавших меня в 90-е годы, был обедненный уран, который американцы применили в Косове и позже, во время операции «Буря в пустыне». Везде, где применялся обедненный уран, возникало дикое количество случаев рака, врожденных пороков развития. Уран тяжелее свинца в 1,7 раза, поэтому сердечники пуль из этого металла обеспечивают лучшую баллистическую точность и летят дальше. С точки зрения баллистики это очень выгодно. При этом запасы обедненного урана – это горы, миллионы тонн, потому что при добыче урана для бомб и для топлива атомных станций нужно из природного урана извлечь изотоп-235, а это всего 0,6–0,7 процента. Для бомбы нужно, чтобы содержание изотопа-235 составляло не меньше 40 процентов, а для топлива – 5 процентов. Для производства обогащенного изотопом-235 урана работают целые заводы, где остаются миллионы тонн обедненного урана, из которого извлекли изотоп-235 и остался только изотоп-238. Эти отходы лежат мертвым грузом, их мало для чего можно использовать. Их применяют как вес для самолетов и яхт. И вот американцы придумали использовать его для военных нужд. Но проблема оказалась вот в чем. Когда уран сталкивается с броней, то 60 процентов его испаряется от большой температуры. А уран в испаренном виде страшно опасен. Уран в металлической форме совершенно безопасен, но в молекулярной очень токсичен, как и все тяжелые металлы. Он попадает в организм с ингаляцией или с водой, оседает в печени и в костях. Вдобавок у него есть небольшая радиоактивность.