Страница 17 из 25
Воробьев продержался в правительстве год с небольшим. У Ельцина был взрывной характер, и уволил он Воробьева довольно жестоко. Помню, что сидит правительство за длинным общим столом. Я, как обычно, сзади. Ельцин обращается к Воробьеву и прямо говорит: «А вас я увольняю». И Воробьев падает на пол. Теряет сознание. И его на носилках уносят из зала. И это был не единственный такой случай увольнения прямо на заседании правительства. Почему уволили Воробьева, я не знаю. К тому моменту я уже был не советником по экологии и здравоохранению, а советником только по экологии. Советником по здравоохранению была назначена Е. Лахова. Она очень хотела быть на этой позиции.
В мои функции входило визирование документов, которые подавались на подпись Ельцину, если в этих документах была экологическая составляющая. Что значит завизировать? Я должен был их проконтролировать, чтобы там не было ерунды с экологической точки зрения. И другая задача – экологическое сопровождение президента. Если президент ехал в какую-то поездку, то я должен был представить ему записку, которая бы говорила о тех экологических проблемах, с которыми он столкнется в регионе. Надо было дать подробный анализ, на что обратить внимание, что в регионе делается плохого и хорошего, – такой документ на трех-пяти страницах. Это была рутинная, но очень серьезная работа. Приходилось перерабатывать большие объемы информации. Но это было очень интересно.
В бытность советником я много ездил с Ельциным по стране. Я с ним был в Чернобыле, в Брянске, в Омской области, в Астраханской области, в Бурятии. Например, поехали мы в Астрахань, на Астраханский конденсатный комбинат. В делегации был, конечно, Черномырдин, как министр энергетики и топливной промышленности. Как и все поездки президента, эта должна была поддержать какую-то отрасль, принять решение. И нужно было, видимо, поддержать Астраханский газоконденсатный комбинат. А я знал, что Астраханский газоконденсатный – это одно из самых проблемных, горячих мест, потому что там газ идет с сероводородом, а выбросы сероводорода – опасная вещь. Официально не сообщалось, но слухи ходили, и я был уверен, что слухи правильные, что в результате каких-то чрезвычайных выбросов были смертельные случаи. Для того чтобы погибнуть, нужно этого сероводорода вдохнуть очень немного – отключается нервная система, и человек погибает. Кроме того, я знал, что в 30–40 километрах от Астрахани было проведено 12 или 15 подземных ядерных взрывов. Идея была какая? С помощью подземных ядерных взрывов в залежах соли – соляных куполах – создать полости для хранения газоконденсата. Считалось, что ядерный взрыв расплавляет породу и получается как бы стеклянный шар внутри, очень крепкий, который будет держать газ. Взрывы провели, но расчеты оказались неправильными. Соляные породы обрушивались, полости разрушались, и радионуклиды стали выходить наружу. А там везде подземные воды, и эти радионуклиды могли попасть в Волгу. Потом уже было признано, что это – техногенная катастрофа.
Так долгие годы содержались реакторные отсеки аварийных и отслуживших АПЛ на базах ВМФ под Владивостоком
И вот приезжаем мы в Астрахань. Сидим, обедаем, а после обеда Ельцин должен был выступить на митинге перед рабочими комбината, которые уже собрались. Все товарищи за столом рассказывают Ельцину, как прекрасен газоконденсатный комбинат, как это важно, как надо его поддержать. А я говорю: «Борис Николаевич, тут ведь проблема экологическая огромная» – и рассказал и про сероводород, и про взрывы. Смотрю – президент наливается красным, набычился весь. И чувствую я, что ему все, что я говорю, просто не нравится, не в жилу. Я ему заранее готовил записку по Астрахани, она у него была в папке на столе. Но я же не знал, прочитал он мою записку или не прочитал, но вижу, что за обедом про комбинат говорят только хорошее. Вот я и стал рассказывать плохое. Ельцин мне в ответ: «Вы неправы!» А меня уже понесло, я не могу остановиться.
Я говорю: «Что значит – не прав? Это факты».
Заканчивается обед, Ельцин выходит на балкон и вдруг начинает говорить то, что я ему только что рассказал: «Я знаю, какая здесь плохая экологическая обстановка, я знаю, что эти проблемы надо решать». Это значит, Ельцин мог мгновенно схватывать и изменить свою точку зрения. Он, конечно, был умным человеком.
Во всех последующих официальных решениях по результатам этой поездки было сказано, что нужно принимать меры по обеспечению экологической безопасности. А затем мы укрепили эти решения документами Совета безопасности. В результате эти скважины с радиоактивным рассолом укрепили и огородили. Правда, потом эти радиоактивные трубы куда-то растащили дачники. Обычный бардак…
Еще одна история с Ельциным. По предложению министра иностранных дел Козырева Ельцин назначил меня председателем Правительственной комиссии по затоплению радиоактивных отходов в морях, окружающих Российскую Федерацию.
То ли МИД должен был что-то предпринять к годовщине Лондонской конвенции, то ли уже просочились сведения, что СССР затопил огромное количество радиоактивных отходов… Но вот была создана комиссия, в которую вошли представители Военно-морского флота, Минатома и все, кто был связан с радиоактивными отходами. Мы направили запросы во все ведомства с требованием представить данные о том, где, когда и сколько радиоактивных веществ захоронено.
Поскольку запрос шел от правительства, мы все обобщили и сделали доклад о том, где какие подводные лодки и реакторы лежат. В комиссии у нас был один представитель Курчатовского института, очень крупный атомщик. Я, как советник президента и председатель комиссии, вызвал его и говорю: надо посчитать общую активность. Мне было ясно, что в одном месте – две баржи, в другом – три подводные лодки, в третьем – 17 тысяч контейнеров. А сколько это все в кюри? Я спрашиваю: «Вы можете это сделать?» Ну, говорит, да, приблизительно. Я говорю: «Все, идите в мою комнату отдыха, я закрываю вас на ключ, когда посчитаете, постучите». Он вышел часа через три.
Президент Борис Ельцин:
«И что мне с этой книгой делать?»
Рисунок Олега Зотова, Мурманск
У нас получился очень внятный доклад, показывающий, какое количество радиоактивности лежит в Японском море, какое – в Карском море, какое – на Новой Земле. Прихожу с этим к Ельцину и говорю: «Борис Николаевич, вот смотрите, вот доклад, вот результаты. И у меня просьба к вам – давайте откроем это все. Зачем России секретить то, к чему мы не имеем отношения? Это было советское время, холодная война, мы к этому не имеем отношения, у нашей свободной демократической России нет обязательств хранить это все в секрете – зачем это делать? Давайте обратимся к другим странам, чтобы они тоже рассекретили свои данные». Ельцин дал добро. И тогда в предисловии к этому докладу я написал, что мы обращаемся к правительствам всех стран, мы представляем им наш первый опыт и просим всех других сделать такие же сообщения.
И такие же данные были открыты другими государствами.
Тогда же я пришел к руководителю Администрации президента Сергею Александровичу Филатову и сказал: «Ельцин разрешил это все открыть, я прошу вас – давайте сейчас опубликуем наш доклад». Он меня только спросил: «Сколько экземпляров?» Я говорю: «Пятьсот. Двести экземпляров по посольствам разошлем, сто – в библиотеки, остальное раздадим». И через два дня на ротапринте все это было сделано. Мы назвали наше издание Белой книгой. Белая книга, потому что сто штук были сделаны в белой обложке. Остальные – в красной. У меня даже осталась парочка Белых книг.
Конечно, эта книга, размноженная на ротапринте, не была настоящей публикацией. Но ее мгновенно перевели на английский язык в США. А потом, лет через семь или восемь, мне написал редактор американского журнала Marine pollution с предложением написать статью по материалам Белой книги в их журнал, чтобы была хотя бы какая-то официальная публикация этих данных. Я написал статью, поставив в соавторы всех, с кем мы готовили доклад.