Страница 13 из 25
А.Д. Сахаров и А.В. Яблоков в перерыве работы Съезда народных депутатов СССР. Ноябрь 1989 г.
В 1987 году была еще экспертиза по Северной ТЭЦ в Москве, в которой я тоже участвовал. Общественность была против строительства такой ТЭЦ в Мытищах, так как предполагалось, что она будет работать на мазуте.
А уже тогда было ясно, что огромные атмосферные выбросы от сжигания мазута, которые там будут, рано или поздно повлияют на Москву и на здоровье москвичей. Я был членом государственной экспертизы, и наших голосов против оказалось недостаточно, чтобы остановить строительство. Большинство экспертов высказались за то, чтобы ТЭЦ построить. То есть формально мы проиграли. Но в результате проект ТЭЦ был изменен, и мазут сделали запасным топливом, а главным топливом стал газ, были поставлены фильтры. Году в 1995-м я где-то видел статью у энергетиков, которые писали, что протесты зеленых помогли сделать проект более экологичным. По тем временам это была лучшая электростанция в России. Мне очень понравилась эта оценка.
Был и еще один проект, с которым пришлось бороться. Проект инициировал Минводхоз. Планировали от Волги, ниже Сталинграда, прорыть огромный канал, который будет идти через Калмыкию в Чограйское водохранилище и по пути орошать степи Калмыкии, «черные земли». Проект стоил огромных денег и был для исполнителей тем более привлекателен, что проверить траты, когда канал уже выкопан, трудно.
Под руководством академика Яншина мы проделали огромную работу и показали, что канал, который пройдет через Прикаспийскую низменность, понесет с собой только соленую воду, потому что там все засолено.
Облицовывать канал, как предлагали потом наши оппоненты, тоже нельзя, потому что это безумно дорого. А без облицовки по каналу будет течь просто рассол. Я сам туда ездил, смотрел, когда часть канала уже была прорыта, – это было соленое мертвое море. Вдобавок канал должен был забрать 1,5–2 кубокилометра воды из Волги. Несмотря на то что работы по проекту «Волга-Чограй» уже велись, мы смогли застопорить его в 1988 году.
Митинг против экологически опасной политики Минводхоза и его планов строительства каналов Волга – Дон и Волга – Чограй в Парке им. Горького в Москве. 11 февраля 1989 г.
Проект «Волга-Чограй» беспокоил не только академиков. Росла экологическая обеспокоенность и в обществе. На митинг перед входом в Парк Горького против строительства канала вышли 3 тысячи человек. А всего на митинги по поводу канала Волга-Чограй в разное время в разных городах вышло 300 тысяч человек. Вот какая сила была этих экологических идей.
У людей зрело недовольство. С одной стороны, чуть-чуть приоткрылась бездна той экологической жути, которая была допущена. С другой стороны, экологические проблемы являлись единственной разрешенной областью критики. Все было запрещено. Нельзя было критиковать коммунистическую партию. Ничего нельзя было критиковать. А вот по экологии какая-то, пусть дозированная, критика была разрешена. Вокруг каждого из проектов, в которых я участвовал, была серьезная общественная обеспокоенность, бурлило все. После Чернобыля страна изменилась. После 86-го года все экологические проблемы были на слуху. Экологическое движение было невероятно сильное. И поэтому в экологическое движение тогда влились все диссиденты, и монархисты, и все, кто был против власти, против коммунизма. Сознательно или несознательно, люди подразумевали, что это движение станет тараном, который разрушит Советский Союз.
Экологические проблемы показали, что плановое хозяйство – одна из причин гибели советской экономики. Необходимость выполнять и перевыполнять план, осваивать деньги победила здравый смысл.
Было очевидно, что СССР рушится. Другое дело, что все мы были в эйфории. Я уже с десяток раз был за рубежом к тому времени и представлял опасности западного мира. Но мне казалось, что в целом вот эта демократия, выборы, ответственность политиков перед публикой – это мощный инструмент для развития и в этом направлении следует идти. Я думаю, что многие в 89-м – 90-е годы разделяли это чувство, что вот еще немножко, и мы сбросим Советский Союз с плеч, и вперед, к демократическому, свободному, процветающему обществу, где будет главенствовать не идеология, а закон, где люди будут действительно по способностям получать деньги, заниматься работой, любимой или нелюбимой, но эффективной, за которую им заплатят. Что эти деньги будут иметь реальную ценность, а не как в Советском Союзе, где были пустые полки в магазинах и только за валюту в «Березках» можно было покупать какие-то приличные товары.
Я был коммунистом. В коммунистах в советское время были все, потому что любая активность была возможна только в рамках коммунистической идеологии. В любой публикации нужно было написать: «Карл Маркс (или Ленин) сказал то-то», и дальше можно развивать из этого что-то абсолютно антимарксистское. Но поклониться в сторону классиков марксизма нужно было обязательно.
Будучи коммунистом, я придерживался «теории малых дел». Я понимал, что исправить коммунистическую партию невозможно, но в моих силах не допустить в моем окружении никакой гадости: ни политической, ни моральной, ни какой-то еще. Была, например, девятка молодых людей, которая протестовала против вторжения в Чехословакию. В нашем институте обсуждения были, конечно, и при обсуждении Александр Александрович Нейфах сказал: «А я поддерживаю их. Я, если бы знал, тоже вышел бы». Он потом подписывал письма в защиту участников демонстрации на Красной площади. А он тоже был членом партии. Мне пришла команда исключить из партии Нейфаха. А как исключить Нейфаха? Я не могу, он для меня авторитет, и моральный, и человеческий. Я говорю: «Я не буду исключать Нейфаха». Кончилось тем, что я получил замечание по партийной линии.
Вступал я в коммунистическую партию очень забавно. Это было общее собрание в Институте морфологии животных им. Северцова в комнате, в которой сейчас директорский кабинет.
Я был секретарем комсомольской организации. И мне задают вопрос: «А кто ваш идеал в науке?» Я говорю: «Как кто? Шмальгаузен». Я тогда только начал заниматься наукой и увидел Шмальгаузена, увидел, как он вел себя в годы лысенковщины, не согнулся, не изменил своим позициям, ушел со своих постов, занялся сравнительной анатомией. И он мне нравился. Все собрание всполошилось: «Как Шмальгаузен? Вашим идеалом должен быть Ленин или Маркс». Но в коммунисты меня приняли.
А в 1988–1989 годах, когда начались гласность и перестройка, мы очень многого не знали. В Советском Союзе прошлое было запретной темой. Даже в семьях родители боялись говорить детям о том, что происходило с ними, о том, что было рядом, может быть, во время сталинского террора. Мне моя мать о своих приключениях в годы сталинизма рассказала только тогда, когда я был уже доктором наук. А отец мне так ничего и не рассказывал. Он мне даже не рассказывал, что он был в Америке в командировке, это тоже считалось опасным. Поэтому для меня, конечно, все эти разоблачения были нарастающим шоком. Они начались не обвально в 1989 году, а исподволь, с конца 70-х годов, когда появился «Один день Ивана Денисовича» и все такие вещи. Когда произошли первые свободные выборы, началась гласность и многое открылось, я заявил о выходе из партии. Владимир Михайлович Десятов (такой был депутат с Дальнего Востока) убедил меня подробно объяснить мою позицию по поводу коммунистической партии. Он опубликовал это в какой-то местной газете: целый разворот моего объяснения, почему я выхожу из партии. А я просто не видел покаяния, не видел в партии сожаления по поводу этих сталинских преступлений. Если бы покаяние состоялось, то я бы остался в партии. А раз покаяния нет, то нет и осознания преступлений. И я не хотел быть лично ответственным за те преступления, которые я не совершал.