Страница 6 из 14
Что может быть дороже
Любви не к даме несказанной –
К тебе любви, о Боже!
Часть мира возлежит
Среди снегов зальделых
И солнца лишена:
В днях кратких и несмелых
Покой людей бежит
И смерть им не страшна,
Их злость воружена
Тевтонским фанатизмом.
Арабов, Турок и Халдей,
Близ пурпурных зыбей
Слуг божествам капризным,
Ты знаешь меж людей
Медлительных, пугливых.
Честной булат у них не признан:
Дождь стрел – и ветер в гривах!
Итак, пора ярмо
Столкнуть и скинуть шоры,
Калечащие нас:
И пусть явятся взоры
Нам доблести самой!
Чрез устный ли рассказ
Иль письменный показ
Мы их увековечим,
Как прежде Феб или Орфей,
И Рима сыновей
Вспоем: готовь же речь им!
Ради Христа копье
Пускай им мать заточит.
Их дивной долей обеспечим –
Того их жребий хочет!
Ты древних пролистал
И нынешние книги,
Ты ведал, духом пьян,
И Ромуловы миги,
И Августа, что стал
Трикраты увенчан.
Сколь часто кровь граждан
Рим проливал нескупо, –
Ты знаешь, но не щедрость днесь
Нужна, чтоб встать за честь
Земли, попранной тупо:
Чужда Исусу спесь!
Пусть те, кому тьма – имя,
На силу уповают глупо, –
Зане Христос – не с ними.
Припомни Ксерксов пыл
Нести брегам сим – бремя,
А сим водам – мосты.
О Саламины время!
Царь женок облачил
В дым траурной тафты.
Не эти маяты
Царя и дни унылы
Нам прочат хор счастливых ден, –
Но дивный Марафон,
Но горды Фермопилы,
Но слав недавних звон!
Так вверим же, ей-богу,
Дни наши, помыслы и силы
Создавшему нас Богу!
Ты, песенка, узришь
Италью, брег счастливый:
Пусть это будет не пейзаж,
Нет, но – Любовь, чей раж
Дух горячит ретивый, –
Таков обычай наш!
Лети ж в соседстве с теми,
Кто, дамы вдалеке ревнивой,
Начало даст поэме!
XXIX. Verdi pa
Зелен, черно-лилов у любимой покров
Или ал, как коралл или лал, –
Злата кос дорогих нет у разных других,
И лишила она сердце воли и сна,
И дороги уму больше нет ни к кому,
И душе – иль не быть, иль вовек не избыть
Сладких грез и томительных слез!
Путь мой, вправду, суров: иногда я готов
Жизни бал, где счастлив не бывал,
Кинуть ради иных благ, отнюдь не земных,
Но земная весна – ощущенью дана,
Мысль о смерти саму прогоняет во тьму,
И любовная прыть, и желанье винить
Тер пят снос от волос ее кос.
От Амура даров я весьма нездоров:
Подустал, рай же все не настал.
Лишь один вижу спих со страданий моих:
Болью умудрена, в ней проснется вина, –
У себя на дому гнев и гордость приму,
Чтобы кротко отмстить ей и душу излить,
Словно пес, что все муки изнес.
В год средь черных годов взял я принял под кров
Черный тал ее глаз, их овал,
И божок из лихих наделил мне от них
Сердце мукой без дна, и душа влюблена,
А зачем, не пойму, – в ту, что веку сему
Взглядов дивная сыть, – а она, может быть,
Камень бос, не боящийся рос.
Плачьте, пятна зрачков, – приговор ваш таков:
Ваш провал жгучей муке предал
Сердце крепей былых, где пожар все не тих,
Где гуляет одна вожделенья волна, –
Оттого, потому там не жить никому, –
А чтоб можно в ней жить – надо душу отмыть
Роз алей, зеленей юных лоз.
Дичь здоровых голов – вот мой мысли улов:
Потерял коли прежний накал,
Пусть последний твой штрих будет сталью под дых, –
Если смерть от рожна в самом деле красна
От того и тому, кто в любовном дыму
Ищет жизнь удушить, чтоб посмертно зажить,
Словно босс, средь небесных колес.
Точки дальних миров! Иль от ваших дворов
К нам попал этот дивный фиал,
Полн лучей неземных, – лавр в сияньях сквозных,
И чиста, и честна, и всегда зелена,
И бесстрастна к тому, что душе ни к чему:
Молньям в ней не ходить, ни ветрам не блудить, –
Лавр-колосс, что в пустыне возрос!
Пусть предмет мой таков, что любой из певцов
От похвал, спетых к ней, бы схудал.
И поэтов таких, чей бы в жилу был стих
Нет, и память одна удержать не вольна
Совершенств этих тьму и в очах по уму:
Чтоб тюрьму затворить, где ей славу творить
Под разнос должен я, ибо спрос
Ваш удовлетворить бы не смог, а корить –
Так вам просто не станет вопрос.
XXX. Giovene do
Холодней, белее снега,
Что не знал палящих лет,
Донну юную под лавром
Встретил я: лицо и кудри
До сих пор в моих глазах,
На какой ни спрыгну берег.
Скоро ли желанный берег?
Хладный огнь сожжет снега.
Сердцем тих, без слез в глазах,
Жду в теченье долгих лет,
Сединой упудрив кудри,
Единенья с дивным лавром.
Я бреду, как тень, за лавром –
Скоро, скоро Стикса берег:
Все белей, все реже кудри,
Солнце жжет, томят снега,
Время прочь стремит свой лет
У последних дней в глазах.
Столь красы, сколь есть в глазах,
Изъявленной жестким лавром,
В беге прежних, наших лет
Не найдешь: облазь весь берег!
И, как луч палит снега,
Жгут меня златые кудри.
Вдруг исчезнут прежде кудри,
Чем замечу страсть в глазах,
Где все ночь и все – снега, –
У подруги, ставшей лавром:
Я хочу увидеть берег,
Коль не вру, уже семь лет.
Ты, родясь чрез тыщу лет, –
Мысли те ж, иные кудри –
Знай: и я топтал сей берег,
Состраданья ждал в глазах,
Здесь, под росшим чинно лавром,
И сгорал, смотря в снега.
Злато и топаз в снега
Кинь: все блеск кудрей в глазах
Ярче их! Скорей бы берег!
XXXI. Questa anima gentil che si diparte
Когда бы ей покинуть этот мир
Пришлось чуть до… Ну, словом, ране срока…
Когда б (а сомневаться в том – жестоко)
Ее потом приял блаженных клир!
Будь там она, где Марс лучит в эфир, –
И Солнце стускнет для земного ока:
Ведь вкруг нее, прибывшей одиноко,
Достойных душ тотчас возникнет вир.
Уйдет она за Марс – тотчас Луна,
Венера, Солнце, Марс – теряют в свете:
Всех этих звезд сиятельней она.
С Сатурном у нее ничто в предмете,
Но коль взлететь к Юпитеру должна –
С ней в блеске не поспорить ни планете.
XXXII. Quanto piú m’avvicino al giorno estremo
Чем боле приближаюсь я ко дню,
Что обрывает горести земные,
Тем легче мчат назад часы шальные,
Тем мене уповаю я и мню.
Вы, помыслы о страсти, сохраню
Недолго вас: как ковы ледяные,
Плоть тает, отходя во дни иные,
Когда истому на покой сменю.
А вместе с плотью тает обольщенье,
Так вызывавшее в уме моем