Страница 29 из 47
Быстро подошел день отъезда. На заре запрягли коней в большие фуры и ждали отправки. Ночью выпал первый чистый снежок, и на деревьях блестело тонкое нежное кружево инея. Голубые искорки сыпались с прихваченных морозом веток. Луна неторопливо катилась над сонным городом, бледный ее круг светился золотым сиянием.
В этот тихий утренний час в распахнутые ворота вошла молодая монашка. Хлопотавший у подвод Данилов сразу узнал ее. Со злым, хмурым видом он подошел к черничке.
- Ты зачем здесь? Кто звал тебя? Орелка, гони отсель черную галку! закричал он холопу.
Из-за возов степенно вышел Орелка. Он приблизился к монашке, встретился с нею глазами и растерялся.
- Кто ты? - смущенно спросил он.
- Аленушка! - спокойно ответила девушка. - Не гони меня!
- Ты, девка, лучше уходи отсюда! - насупив брови, глухо сказал Орелка, а у самого на сердце разлилось тепло. "Глаза-то какие синие! Ох, господи, грех-то!" - ласково подумал он, переминаясь перед ней и не зная, что же делать.
- Гони ее, гони! - не унимался Данилов. - Эй ты, пошла, пошла со двора! - толкнул он девушку в спину.
Аленушка спокойно взглянула на управителя, глаза ее потемнели.
- Не трожь! Не к тебе пришла и не с тобою разговор буду вести!
Монашка неторопливо прошла в глубь двора и уселась на бревнышке.
- Не для того явилась, чтобы уходить! - решительно сказала она, а глаза ее затуманились слезой. - Бессердечные, куда гоните!
Орелка смущенно опустил голову. Данилов сердито запыхтел и сказал с укором холопу:
- Ну чего болваном перед бабой стоишь! Гони прочь! Сам только что сказывал, баба - нечистая сила! Блудницы!
Но Орелка, однако, не двинулся с места. Что-то привлекательное, чистое было в этой девушке. Холоп по-своему угадал причину появления Аленушки. "Господин обманул! Вот грех!" - подумал он, и ему сердечно стало жаль девушку. Боясь выдать свои чувства, он сурово сказал монашке:
- Без спросу, милая, нельзя ломиться в чужой двор. Уж, право, не знаю, что и делать с тобой.
Широко раскрытыми синими глазами Аленушка смотрела на Орелку:
- Видать, не было у тебя в жизни горя! Так и знай: не сойду, пока не увижу Николая Никитича!
- Батюшки! - огорченно вскрикнул Данилов. - Что ты делаешь со мною, монашеская душа! Только-только откупился от пристава за монастырский шум, а тут изволь, черная галка опять шасть в хоромы! Блудница! - поднял кулаки управитель.
Орелка закрыл собою девушку:
- Зря обижаешь духовное лицо, Павел Данилович! Она и сама подобру уйдет!
Аленушка хотела что-то сказать, но вдруг всплеснула руками и рванулась вперед.
- Николенька! - обрадованно закричала она.
В распахнутые ворота на белом арабском скакуне тихим аллюром въехал Демидов. Аленушка подбежала к нему и крепко уцепилась за стремя.
- Николенька, ой, Николенька! - тихо и жарко прошептала она, и мелкие слезинки брызнули из ее глаз.
Адъютант смущенно слез с коня. Статный, в гвардейском мундире и в сверкающем кивере, он бережно взял ее за руку.
- Уйдем отсюда, Аленушка. Тут народу много, неудобно! - краснея под взглядом Данилова, обронил он.
Просиявшая, затихшая, она послушно пошла за ним. Демидов обернулся к Данилову и сказал властно:
- Оставь нас!
Управитель недовольно пожал плечами.
- Помилуй, Николай Никитич! - взмолился он. - Сия чернорясница не к добру пришла. Известно, что у вас душа добрая, но только скажу вам, господин, что и рублики у нас не бросовые!
- Пошел прочь! - багровея, оборвал его адъютант и провел Аленушку в хоромы. Массивная дубовая дверь захлопнулась перед самым носом Данилова.
Николай Никитич усадил Аленушку в кресло и, удивленно разглядывая девушку, спросил:
- Как ты узнала, где я живу?
- Узнала! - загадочно сказала она и, вспыхнув, со всей страстью, запросила:
- Николенька, возьми меня с собой! Не жить мне без тебя, не жить! Все ночи думала, очи выплакала! - Синие глаза ее просяще смотрели на Демидова.
- А монастырь? А матушка? - взволнованно спросил он.
- Люб ты мне! Ой, как люб! - жарко сказала Аленушка и прислонилась к его плечу. - Ушел ты, и словно солнышко закатилось. Что мне монастырь? Не жить мне без тебя... Истерзалась!
- Но почему ты тогда гнала меня прочь? - допытывался он.
Лицо Аленушки зарделось, она стыдливо опустила голову.
- Да разве ж можно так? Испугалась баловства...
- А теперь пойдешь за мной? Не будешь жалеть? Не будешь раскаиваться?
- Теперь все равно! Хоть день, да с тобой, родненький ты мой! - Она теснее прижалась к его плечу. Демидов взглянул на зардевшиеся щеки монашки; стало тепло и хорошо на сердце. Он долго-долго смотрел на хорошенькое личико, гладил ее русые волосы и шептал ласковые слова, а она все ниже и ниже клонила голову, прислушиваясь к нежным словам...
Через час Николай Никитич вышел из покоев и позвал Данилова. Когда управитель явился, он приказал строго:
- Знаю, что скажешь! Не спорь! Решено нами: Аленушка едет с обозом. Переодень ее, а монашеское платье сожги, да не пытай ее своими расспросами. Посади ее в лучшую фуру, и пусть Орелка бережет...
Данилов порывался что-то сказать Демидову, но тот не дал ему и слова вымолвить.
- Помолчи, так лучше будет! - пригрозил он.
Оставив раздраженного управителя, Николай Никитич снова ушел.
- Это ты все, сатана! - прикрикнул Данилов на Орелку. - Говорил, что баба - бес! А теперь на-ка, вступился! Как это понимать? Вот и береги свою птаху!
Орелка не осердился на брань управителя. Он спокойно выслушал его и смущенно попросил:
- Прости ты меня, Павел Данилович, руки не поднялись на синеокую. Видать, душевная девка! Может, и не на радость пришла сюда, да что ж поделаешь, Павел Данилович, против хозяйской воли не пойдешь!
Орелка и сам поразился своим речам; откуда явилась эта приблудная монашка, и что за сила в ее глазах! Взглянула на Орелку, и он смирился!
"Эх, девка, девка, на огонек потянулась! Гляди, сгибнешь. А жалко!" подумал он об Аленушке.
Потемкин выехал из Санкт-Петербурга 5 мая 1789 года. Толпы народу сбежались посмотреть на пышные проводы светлейшего. Ехал он в золоченой карете, сопровождаемый блестящей свитой. Впереди бежали скороходы, одетые в алые кафтаны с золотыми позументами. Размахивая булавами, они на ходу зычно кричали толпам зевак: