Страница 7 из 8
Именно те, кто больше был ответствен за сохранность народной собственности, оказались главными ее расхитителями. У них были знания, служебные связи, знакомства, информация, печати и, самое главное, время, чтобы осуществлять свои замыслы. Тогда как рабочим надлежало отработать смену и успеть восстановиться, чтобы назавтра повторить прошедший день. Поэтому заверения Чубайса о равных стартовых возможностях в приватизации были лицемерной ложью не экономиста даже, а уличного напёрсточника. Именно в реформах номенклатурная братия показала свое подлинное лицо, припудриваемое бесконечным словоблудием, доказывая при этом, что представляет собой далеко не высшие, по нравственности, слои общества.
В известном смысле, конечно, виноваты все. Но одно дело, когда рядовой работник гонит брак, а, получая зарплату сполна, тем самым ворует у общества его благополучие, бесполезно сжигая сырье, материалы, энергию, и совсем другое – когда таким «сжиганием» занимается начальник. Работник часто вынужден делать так, а не иначе, находясь под прессом условий, приказов, системы управления. Приведу в подтверждение памятный многим «порядок». Он поможет понять, кто более и каким образом виноват в нашем провале и падении.
Вот имеется ставка и норма выработки. Работник при выполнении нормы получает, скажем, 100 руб. в месяц. Но заработка не хватает, и труженик стремится перевыполнить задание. Когда же это становится более частым, а потом и более массовым /ведь жить лучше хотят все/ явлением, администрация предприятий, опираясь на директивы и возрастающие планы сверху, повышала нормы выработки и соответственно автоматически снижала расценки на выпускаемую продукцию. Труженик как бы вновь возвращался к тем же 100 руб.
Но ведь потребности его не уменьшились, а увеличились. Человек растет, взрослеет, вступает в брак, в браке рождаются дети, дети тоже растут. И с течением времени под давлением этих обстоятельств он вновь приноравливался к заданным нормативам и начинал их перевыполнять. Администрация тоже не унималась и вновь производила пересмотр нормативов и расценок.
Где-то это происходило чаще, где-то реже; где-то – умереннее, где-то – резче. Но именно эта практика, получившая широкое распространение, стала детонатором к новочеркасским событиям 1962 года, когда впервые выступила, но была расстреляна демонстрация трудящихся.
Общая напряженность неизбежно должна была взорваться в каком-то определенном, сфокусировавшем отрицательные действия месте. Так в экономику ворвались стихия протеста и сила оружия.
Казалось бы, экономистам пора задуматься. Но нет, обслуживающие политику ученые почти хором вещают: «Заработная плата не должна расти быстрее производительности труда». На самом деле они просто путают производительность труда с «механической выработкой» и больший результат стремятся получить за счет возрастания напряженности труда путем насильственного урезания заработной платы.
Снижая оплату, они побуждают человека к интенсификации труда, а не к повышению производительности. А ведь еще Ленин писал: «Мы видели, до каких безобразных притеснений рабочих дошли наши фабриканты в 80-х годах, как они превратили штрафы в средство понижения заработной платы рабочим, не ограничиваясь одним понижением расценки. Гнет капиталистов над рабочими дошел до своего высшего развития» (1). Вот так: идейные наследники Ленина, считающиеся учеными, пошли по пути фабрикантов конца XIX столетия. В итоге началось фактическое обесценение труда, нередко приводящее рабочих к стрессам и нервным срывам.
Однако отрицательному воздействию подверглось и качество продукта. Время, как и вода, физически несжимаемо. Если вам увеличили норматив выработки на ту же единицу времени, без технического усовершенствования, полагаясь только на двигательное ускорение, то, как бы ни росло ваше мастерство при заданной интенсификации труда, рано или поздно наступает предел человеческим возможностям, и работник вынужден тогда либо жертвовать своими интересами, либо искать другой выход. И на подсознательном уровне, чем больше его «ускоряют», тем бережнее он вынужден тратить себя. Что-то пропускает в работе, недоделывает в продукте. В результате, вместе с ростом количества выпускаемой продукции происходит снижение ее качества.
Но это не было потерей в никуда. В обществе, как и в природе, что-либо ниоткуда не берется и никуда бесследно не исчезает. Это было вынужденной, скрытой формой потребления продукта еще до того, как он будет произведен. Раз человек что-то недополучал в заработке, то он, естественно, недодавал в процессе самого труда. На увеличение норматива «платил» экономией трудозатрат. Давал продукта больше, но худшего качества.
И все же больше страдал труженик. Выходя за двери проходной, он превращался в покупателя того самого, отчасти уже потребленного продукта, который естественно ему не нравился. Снижение качества оборачивалось соответствующим возрастанием дефицита. И то, что труженик получал в счет приработка за перевыполнение нормы, он вынужден был отдавать потом в качестве переплаты спекулянту, государству, повышающему цену на качественный продукт. Или – полезным, помогающим в приобретении желаемого товара людям.
Прямым образом – от трудовых усилий – жизнь людей уже не улучшалась. У государства же на складах скапливались огромные массы никому не нужных товаров, которые, обесцениваясь, составляли чудовищные потери общественного труда, которые, в свою очередь, удваивались, утраивались оттого, что люди, изготовившие этот продукт, тоже получали заработную плату, премии, фонды. Страна практически держалась на все убывающем количестве стойких, действительно ценных работников. Но чем напряженнее она работала, тем становилась беднее. Поскольку львиная доля труда попросту вылетала в трубу. Отовсюду шли рапорты о перевыполнении планов, и везде – опустошающиеся полки магазинов. Но если бы только…
Возникала громадная текучесть кадров, и люди, многократно меняя работу, трудились уже не там, куда их влекли способности, а там, куда их толкали потребности. И практически страна, строящая коммунизм, перестала получать удовольствие от труда.
Человек находился под стрессом потребительского пресса. Убеждаясь в невозможности заработать желаемый достаток честным, прямым, трудовым путем, он стремился ко всяческим левым, теневым, обходным путям. Не гнушался приписок, обманов и даже воровства. Заводил неуставные отношения с мастером, бригадиром, контролером и другими полезными людьми, предпочитая улучшению показателей в работе карьерные подвижки: разряды, должности, звания. В его отношения проникал дух делячества, корыстной расчетливости, продажности. Все честное и передовое в этой атмосфере испытывало стресс отчуждения, прессинг враждебности, неприятие и отторжение. Происходило выхолащивание социалистических идеалов. Революция, победившая, казалось бы, во имя трудящихся, начала отступать от своих целей и глушить собственные корни.
А в это время всяческие Бурбулисы и Гайдары, Шаталины и Явлинские, Лившицы и Чубайсы, Ясины и прочие Гавриилы Поповы, будущие буревестники либерализма, делают карьеры. Они всю жизнь делают карьеру. С первого класса школы! Бойтесь таких доброхотов! Они рассматривают экономику в отрыве от человека и вне связи с ним, как замкнутую, самодовлеющую систему, как вещь в себе, защищают кандидатские и докторские диссертации (разумеется, на почве «марксизма»), с невинной целью освятить экономический разбой партийной, государственной и научно-академической элиты, слившейся между собой в экстазе привилегированного потребления. Практика накачки нормативов и обесценения труда загоняет экономику в тупик, но не подвергается сомнению.
Однако в еще более глубокий тупик загоняется человек. Когда повышались нормы выработки и снижались расценки, тем самым естественно возрастали нагрузки, становясь запредельными. Происходило ускоренное снашивание рабочей силы. Каждодневная усталость, накапливаясь, принимала хроническое значение. Хроническая, в свою очередь, ускоряла и усиливала каждодневную, налагаясь одна на другую уже не через 4-5, а через час-два. Вырваться из этого порочного круга могли помочь только выпивка или болезнь.