Страница 4 из 5
Мастерская заботливого и строгого отца; взывающее к совести терпеливое воспитание матери, учившей детей ласково или с болью, но не дававшей подзатыльников; тихие беседы бабушки, вручавшей внуку самое дорогое, – все помогало чуткому ребенку понемногу познавать себя. «Мой отец, – замечал впоследствии преподобный Паисий, – любил меня за мастеровитость, за умение управляться с разными инструментами, а мать (и здесь проявляется особая взыскательность преподобного к своей душе) – за ложное (вероятно, наружное) благочестие».
Несомненно, всякий человек, подрастая, кому-то подражает, причем будто невольно (потому что воля еще совсем не крепка) – по той естественной причине, что всему в жизни мы учимся, повторяя за старшими. Как же велика ответственность старших перед Богом за судьбы младших!
В судьбе преподобного Паисия события и обстоятельства сложились так, что он, приняв близко к сердцу беседы с бабушкой об Отроке Иисусе, помогавшем приемному отцу-плотни-ку, захотел подражать Ему, помогая родному отцу в столярном ремесле. Матери Божией он подражал, взирая на чистоту и самоотверженность родной мамы, неутомимой Евлогии. И было еще нечто, к чему удивительным и упрямым образом влеклось сердце мальчика, – это подвиги святых. Читая о них, Арсений безотлагательно стремился подражать их вере и мужеству; и не мог он не радоваться тому – по-своему, конечно, как ребенок, – что мир никак не мог отлучить этих избранников от любви к ним Бога и от их ответной любви к Богу, согревавшей их изнутри и делавшей несокрушимо счастливыми.
Раннее утро. Желание подвига
Все началось с того, что Арсению, когда он учился в третьем классе, попало в руки Житие святой мученицы Агафии. Оно вызвало в нем такую сильную жажду узнавать и о других святых, такую жгучую потребность мысленного общения с ними, что он всюду стал искать книжицы с житиями. Тогда они издавались в стране отдельными брошюрами. Арсений покупал эти дешевые, похожие на тетрадки, святые биографии и складывал их в специальную коробку. Читал он их при каждой возможности, иногда и ночью, при слабеньком свете лампады. Господь Бог касается сердца человека таинственно; можно лишь предполагать, что поразило мальчика в подвиге святой Агафии. Большинству его сверстников книжка о какой-то мученице показалась бы совершенно недостойной внимания. Но для Арсения это чтение явилось, может быть, первой встречей с такой же, как у него, пламенной душой. Мальчика покорила решимость пятнадцатилетней знатной и богатой Агафии все оставить ради Христа и принести Ему свою любовь как жертву и свидетельство верности. Желание подвига наполняло ведь и душу отрока.
После школы Арсений, едва переступив домашний порог, бежал к коробке с житиями. Ему нужно было утолить духовный голод, и он жадно читал и перечитывал рассказы о подвижниках, съедая при этом кусочек лепешки, запивая двумя-тремя глотками воды. Затем он быстро делал уроки – а учился он хорошо – и спешил в ближайший лес, чтобы немного, хотя бы до вечера, побыть там пустынником. Любимым местом его уединений была пещера за лесной церковкой святой великомученицы Варвары. В ней он творил Иисусову молитву, клал земные поклоны, во весь голос взывал к Богу, Богородице и святой Варваре о помощи и пел любимое, что помнил наизусть. Пел часто «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче…». Все, что дома и в коницкой церкви усваивала его внимательная душа, просилось к небу и расцветало в удалении от житейских забот (в безлюдном лесном храме, в заброшенном доме, в зарослях кустов, в лесу на склоне горы или в пещере) – там, где видел худенького подвижника Один Бог, и Его Пречистая Матерь, и небожители.
Арсений, прочитав, что монахи не едят мяса, не попробовал его уже ни разу. Пищу он не солил по двум причинам: он полагал, что там, где ему предстоит подвизаться, соли не найдешь и надо привыкать заранее. И еще потому, что решил отказывать себе даже в лишнем, как он считал, утолении жажды. Пить-то хочется мальчишке в десять лет, но плоть – учили его подвижники – надо покорять духу. А для этого укреплять волю.
– Дитя мое, – спрашивала его одна благочестивая жительница Кониц, смотря чуть ли не со слезами на его тоненькую шею и сухие ручки, прямо как у голодающих африканских детей на фотографиях в газетах, – ты сегодня что-нибудь кушал?
– Нет. Как я могу есть, когда моя мать все варит в одной кастрюле: и мясное, и постное! Кастрюля впитывает в себя мясо, и я не могу есть даже постную пищу из нее.
– Дитя мое, но твоя мать такая чистюля, она хорошо моет посуду водой с золой…
– Нет, – отвечал Арсений.
И хотя он часто чувствовал себя без сил; и даже, случалось, падал от головокружения на пути из школы домой и отползал с дороги в сторону, боясь, что расскажут родителям, – внимательный доктор нашел бы у него признаки малокровия, – но сам преподобный, вспоминая с улыбкой ту нежную пору, говорил, что куска лепешки и полстакана воды ему хватало вполне: «я просто летал от радости». Благодаря этой легкости и радости он карабкался на деревья, взбирался на обрывистые скалы и там читал свои дорогие жития и молился. А однажды, вдохновляясь примером столпников, поднялся на вершину крутой скалы над ущельем, по дну которого глубоко внизу протекала река Аос, и провел в молитве весь день, не позволив себе присесть и вовсе без пищи. В сумерках он спускался уже на ощупь, рискуя сорваться в пропасть, но окрыленный радостью! Ведь ему удалось хоть немного побыть столпником. А со страхами он боролся не только на скалах или в лесу, но, например, и на кладбище, залезая с вечера в пустую могилу и молясь в ней до полуночи.
Конечно же, такой распорядок дня не оставлял юному аскету ни времени, ни сил для развлечений и обычных мальчишеских игр. Через несколько десятков лет дети тех, с кем он не играл на улице, потянутся к нему людским караваном на Святую Гору Афон с вопросами: как не проиграть жизнь, как спасти себя и детей в бегущем с ускорением человечестве?
Перед полуднем. Горячая юность
Арсений хорошо окончил начальную школу. В Греции обучение в ней и раньше, и сегодня составляет шесть лет. В 1930-е годы многие дети из бедных семей по завершении шестилетнего курса вынужденно отрывались от школьной скамьи и уходили работать. Трудолюбивые Эзнепидисы не бедствовали и могли позволить Арсению продолжить учебу. Для этого требовалось перебраться в Днину, потому что Коница, городок невеликий, своей гимназии не имела. Родные упрашивали сына, быстрого умом и прилежного, учиться дальше, думая, что он по своей обычной совестливости не желает быть отцу и матери в тягость. Но Арсений обнаружил такую твердую решимость остаться дома и учиться на плотника, что его оставили в покое. Ему самому стало ясно, что пришло время по-взрослому осуществить желание, зернышком когда-то упавшее в душу: сделать своим земным ремеслом искусство столяра-плотника, в подражание Господу Иисусу Христу.
В столярной мастерской он показал себя усердным подмастерьем: безотказным и, хотя и не с первого дня, ловким и умелым. И за товарища-лентяя делал работу, чтобы мастер не кричал. Правда, увещевал приятеля, говоря, что если тот хочет стать мастером и денежки получать, о которых столько мечтает, – надо работать. Первое, что Арсений сделал самостоятельно, был крест – как на иконах святых мучеников. Затем для дома изготовил новый иконостас и вставил в него бумажную иконку Христа-Плотника – ту самую, на которую любовался когда-то с бабушкой, слушая ее рассказы из Евангелия.
Столярному делу Арсений учился три года, с 1937-го по 1940-й. Но главного своего дела – духовного труда – не только не забывал, но посвящал себя ему с растущей ревностью. Состарившись и возвращаясь памятью в прошлое, он признавался, что таких строгих постов, как в отрочестве и юности, он не держал и в монашестве. В посте он уже тогда видел не цель, а средство, помогающее, вместе с другими усилиями и ограничениями, душе стать свободной в Боге. Худой, как щепка, но при этом сильный, Арсений следил за тем, чтобы его подвиги не открылись людям. По средам и пятницам он не обедал, а в другие дни бежал в перерыв домой, чтобы наспех поесть немного из того, что готовила мама. Даже с родными сестрами он был строг и молчалив, интуитивно удерживая себя в суровых рамках. Став мудрым старцем, он соглашался с тем, что такая строгость есть проявление незрелости, но свое тогдашнее настроение – «застегивание себя на все пуговицы» – все же признал полезным в горячую пору юности.