Страница 3 из 5
Мосхонийского Амвросия с девятью священниками заживо закопали, а митрополита Айвалыка Григория пытали, казнили и сожгли.
О дорогах Турции в 1924 году американский офицер майор Йоэль, очевидец Малоазийской катастрофы, вспоминает: «Трупы, трупы по всей протяженности маршрута депортируемых… ужас и трупы». Грецию, в результате обмена, мирно и без каких-либо преследований покинуло не более 130 тысяч человек, пожелавших с ней расстаться. Из 2 миллионов 700 тысяч греков Османской империи – таким многочисленным было греческое население страны в 1914 году – уничтожено было к 1924 году, по разным подсчетам, от 1 миллиона 300 тысяч до полутора миллионов человек. В августе 1924 года фарасиоты, духовно опекаемые общим для них отцом и наставником архимандритом Арсением, отправились в горький путь эмиграции.
Крещение младенца. Путь в Грецию
Святая жизнь и молитвы доброго пастыря Арсения Хаджи-эфенди помогли его духовным детям – его смятенной пастве – относительно благополучно достигнуть порта Мерсин на южном побережье Турции. Шли изгнанники 150 километров с детьми, поддерживая слабых стариков, неся на себе самый нужный домашний скарб, чтобы сесть на перегруженный корабль, отплывавший к берегам Эллады. Хаджи-эфенди еще в Фарасах предсказал свою кончину в Элладе и ближайшую судьбу односельчан. Фарасиотов рассеют по разным городам и деревням страны, и родственники потеряют друг друга из вида; а сам он проживет в Греции всего 40 дней и умрет на острове. Все так и исполнилось. Преподобный Арсений преставился ко Господу на Керкире (Корфу) 10 ноября 1924 года.
Жители Фарас о предстоящем переселении не могли не знать, но понимали, что ни особо ценного, ни чего-либо весомого они забрать с собой не смогут – лишь самое нужное, – поэтому многие стали заботиться в первую очередь не о своем, а о себе самих. Надо было выжить, что без помощи Божией в море открытой вражды невозможно. Преподобный Арсений, не откладывая важного дела на будущее, крестил всех новорожденных. В трудном путешествии никто не должен был умереть некрещеным. Новорожденному сыну Продромоса и Евлогии исполнилось тринадцать дней, когда крестили его. Назвать младенца хотели именем Христос, в честь деда. «Да, в честь дедушки – это хорошо, – ответил на высказанное родственниками желание преподобный Арсений. – Дедушка имеет право на наследника-внука, носящего его имя. Послушай, Хаджианна, – обратился он к бабушке, – ведь я окрестил тебе стольких детей! Неужели ты не дашь хоть одному из них мое имя? Разве я не имею права на наследника-монаха, носящего мое имя?» Преподобный Арсений повернулся к стоявшей у купели крестной – по греческой традиции святое имя крещаемого произносит в первый раз во время совершения таинства восприемник – и велел ей: «После слов „крещается раб Божий“ скажи: „Арсений“».
Путешествие оказалось действительно трудным, но зато этот путь вел к надежде. Корабль с беженцами плыл медленно и только через месяц прибыл в Пирей, большой порт, что находится в пригородах Афин. Большая Родина встретила переселенцев церковным праздником – прибытие их совпало с Воздвижением Животворящего Креста Господня, – и благодарные молитвы иммигрантов присоединились к общему православному торжеству. Людям, избежавшим смертельной опасности и достигшим цели странствия, естественно было надеяться, что вот-вот начнется мирная и радостная жизнь. Увы, испытания и скорби для большинства малоазийцев были еще впереди.
Их поселили в палатках рядом с портом. Через три недели снова пришлось отправляться в путь, теперь на остров Кёркира. Оттуда их уже частями направляли в Македонию; а также в окрестности города Игуменйцы. Ютились в продуваемых палатках и сараях. В конце концов Продромос Эзнепидис, страдая от невозможности помочь близким людям – общине, за которую чувствовал ответственность перед Богом, отправился в Афины и добился приема у премьер-министра Греции. В результате ему удалось получить для себя и односельчан предписание поселиться в Конице, в округе Эпир, граничащем с Албанией. «Чадо боли» – так звала маленького Арсения мама, пережившая и ужас бегства с новорожденным по дорогам Турции; и случившееся с ним на корабле, когда он чудом не умер; и скитания бездомных малоазийских греков по бедной Элладе, с трудом принимавшей своих соплеменников.
Рассвет. Первые впечатления души
В Конице справедливый и жертвенный староста Продромос распределил дома и участки между земляками-фарасиотами, а себе взял самое последнее, что осталось. Трудился он неустанно и как крестьянин, и как ремесленник. Земли вокруг городка были неплодородными, и великий труженик, вместе со всей семьей, настойчиво понуждал скудное поле рождать не только кукурузу, к которой местность привыкла, но даже и пшеницу. Еще он ходил в горы на кабанов; но главное, что вошло в душу Арсения рядом с другими впечатлениями детства, это устроенная во дворе родительского дома мастерская – столярная и слесарная, и даже сапожная. Маленький цех на все потребности крестьянского быта. В ней отец с сыновьями изготавливал на продажу мебель, плуги, ружья для охоты, различные инструменты, шил обувь. И Арсений, гулявший не на улице, а у себя во дворе, с ранних лет что-нибудь мастерил и изобретал под взглядом отца.
Свою маму Евлогию преподобный, да и другие свидетели ее жизни, не мог вспомнить сидящей на стуле и отдыхающей. Готовить, стирать, шить и куда-то бежать, и всегда, чем бы ни занималась, с молитвой «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» – такой она была от рассвета до заката. И на просьбы пожалеть себя отвечала, что обязана все успевать и не роптать, «потому что я, – объясняла она, – мама». Неподвижно стоящей маму можно было видеть только в церкви в воскресенья и праздники.
Доживала свой век в Конице, прикованная к кровати, и бабушка. И хотя она уже не ходила ногами, но ум и сердце ее сохранили подвижность. От нее Арсений, когда позволяли родители, не отлучался. Бабушка питала его не сказками, но Евангелием и житиями святых. Всем, что помнила священного. И еще они рассматривали маленькие иконки, вывезенные старушкой из Фарас. Одна из них, когда-то давно приобретенная Хаджи-Христиной в Иерусалиме, изображала Иисуса Христа Отроком, помогающим праведному Иосифу в столярной мастерской.
Сказать о семье преподобного, что ее отличала приверженность православным традициям предков, мало. Эзнепидисы были живой малой церковью: утром и вечером они молились перед семейным иконостасом, а после все клали земной поклон. И не только на утреннюю и вечернюю молитву, как на поверку в строю перед Богом, подобно воинам Христовым – с воинством своих семейных сравнивал папа Продромос, – вставали они от мала до велика, но и всегда, когда являлась нужда: заболел ли кто, или покидает дом для дальней дороги, или старших застало в поле ненастье, – те, кто в доме, прибегали к молитве прежде всех других действий и рассуждений. Не мог не сохранить в своей детской душе Арсений призыв отца помолиться о здравии тяжело заболевшего маленького Луки: «Пойдемте, – позвал домочадцев Продромос, – попросим Бога, чтобы Он либо исцелил его, либо забрал к Себе, избавив от страданий». Малыш Лука через несколько дней выздоровел, а Арсений, да и все в семье, убедились в который раз в силе молитвы.
К тому же Арсений научился и другим передавать бесценный опыт искреннего и решительного обращения к Богу. Однажды страшный ливень застиг родителей вдалеке от дома, на полевых работах, и младшие брат с сестрой заревели от страха и переживаний за маму с папой. Арсений привел их к иконостасу просить Христа остановить потоп. Детям не пришлось долго просить: только они преклонили колени и стали уговаривать Бога, как бедствие прекратилось.
О преподобном Арсении, тогда еще не причисленном к святым, но благоговейно почитавшемся в домах многих фарасиотов, у Эзнепидисов вспоминали постоянно. Он как будто жил в семье, незримо участвовал во всех ее делах. С ним советовались, его имя не сходило с уст, когда приходили родственники или друзья. А о своем крещении и наречении именем Арсений мальчик слышал так часто, что рассказ этот стал для него подобием прочного камня, на котором только и могла выстроиться будущая жизнь. Возможно, ребенком Арсений не понимал значения того благословения и таинственного напутствия – как бы запаса пищи и света в путь, – что дал ему святой Арсений Каппадокийский, крестив его, подарив свое имя и поминая в молитвах и при жизни, и по кончине. Но знание того, что Хаджи-эфенди пожелал оставить после себя преемника, то есть наследника-монаха в его лице, сопутствовало Арсению-младшему изначально. Это знание ждало в нем срока, чтобы выйти на свет, стать твердым решением и в молодые годы привести его в монастырь. Арсений и монахом, но и прежде – мальчиком и юношей, – никогда не терял духовной связи с фарасским светильником. И ныне для многих православных они неразлучны – святой наставник и святое чадо. И на иконах, что пишут сегодня в Греции, они встретились: старший старец стоит, а младший старец опустился перед учителем на колени и слушает, стараясь не проронить ни слова.