Страница 25 из 32
– Ты что! – воскликнул Борис Юрьевич.
– А что? Как хохлы – так раздувают, как мы – так вещаем истину.
Вася рванул в этот спор, как застоявшийся жеребец. Его глаза метали синие молнии, краска то бросалась в лицо, то угасала. Некоторое время слышны были только проносившиеся мимо машины и шуршание шин по асфальту.
– А ты случайно не хохол? – поинтересовался Борис Юрьевич.
– Случайно нет, – сказал Вася и вдруг засмеялся по своему обыкновению: – Хых-хы-хы… «Я родился в таможне, когда я выпал на пол. Мой отец был торговец, другой отец – Интерпол…»
– Ну и насчет голодомира… Колхозы были крепкие. И наш завод процветал, можно сказать. Да, не у всех были тачки, не все ездили в Турцию. Но был… как бы сказать? Был какой-то настрой, нерв такой, дескать: я имею право!
– А я слышал о тех временах такой анекдот, – тут же парировал Вася. – Имею ли я право на жилье? Конечно. А имею ли я право на свободу совести? Еще бы. А имею ли я право жить, где хочу? Имеешь, имеешь. Отлично, тогда могу ли я… Э-э, нет, товарищ, не можешь.
Борис Юрьевич усмехнулся, попросил достать из бардачка сигареты, закурил.
– Ты-то моложе, не видел этого, – проговорил он назидательно.
– Хых-хы-хы, – нервно смеялся Вася. – Вас, фермеров, давят, а вашему внуку кто-то то же самое скажет: да не давили, ты слишком молод, хы-хы, не жил и не видел.
На самом деле Борис Юрьевич был старше Васи лет на пять-семь.
– А старшие господа как раз и говорят, что дух былого сейчас и возрожден, – продолжал Вася. – Колхозников всегда давили. Теперь оседлали вас. Или нет? Вранье?
Борис Юрьевич затягивался сигаретой, угрюмо глядя вперед.
– Например, все эти разговоры, зараза, об импортозамещении, – не отступал Вася. – Как оно на деле?
Борис Юрьевич мрачно кивнул.
– Разговоры о том, что теперь русская свинина спихнет с прилавка бразильскую и всякую прочую, а русские яблочки будут румянее польских, – брехня одна, – сказал он. – Вместо польской и американской продукции прут турецкую. Это как с курортами. Чартеры в Турцию намного дешевле полетов в тот же Крым. Ясен пень, какое направление выберет гражданин. Не знаю, как там у турецких фермеров, а у нас удавка налогов, проверок да просто наездов…
Борис Юрьевич говорил как бы мимо воли. Не он говорил, а в нем что-то говорило.
– Оно, как в той сказке, – продолжал Борис Юрьевич. – Кормил мужик двух генералов, и сейчас кормит – именно генералов, а не всех. Всех россиян – турецкий крестьянин да китайский кормит. Ему и барыш на развитие. А здесь тебе дают кредит на льготных вроде бы основаниях и тут же требуют отдачи. Или кредит на картошку, а ты из-за погоды решаешь не картошку, а развести птицу. Все, статья, нецелевое использование. Технадзор, Роспотребнадзор… уф! Ну это мое хозяйство, по сути, мелкое. Но если посмотреть в целом? По всей стране?.. Вот, к примеру, зерно. Конечно, мировые проблемы легче решать, чем проблему зерна. Тут как? Производители, как всегда, в убытке. До трех миллионов отборного зерна Россия теряет в год. Вдуматься! – Тут Борис Юрьевич отпустил одной рукой руль и постучал себя по виску. – Три миллиона. А из-за чего? – Он свирепо взглянул на Васю.
– Из-за чего? – спросил тот.
– Да, как обычно. Торговая сеть виновата. Эти торговцы берут больше, чем надо, а потом просто возвращают нереализованное тебе обратно, и все. По той же цене, что и брали. Такие правила. А срок годности уже вышел. Кому такое зерно? Запаривать свиньям… А от зерна свинина слишком жирная. Короче, его просто выбрасывают, больше никто париться с этим не хочет. Ну?! А проценты? Это страна банкиров. Однозначно. У китайского фермера один процент годовых, а у нас не меньше восьми – десяти. Ну и что? Конкурент я ему? Да еще он этот процент будет выплачивать лет тридцать, а? Хотел бы я знать, как это все называется?
– Тоталитаризм, зараза, – тут же заявил Вася. – Сиречь госкапбеспредел.
Лицо Бориса Юрьевича сморщилось.
– Чего? – спросил он, косясь на Васю сквозь дым.
– Государственно-капиталистический беспредел. Это то, что мы построили. Хотя лично я в этом и не участвовал.
– Хм. А где же ты все это время жил? На Ямайке?
– Ну, или скажем так, мой вклад был подневолен и минимален.
– Как это Эдик сказанул? Пятый элемент? – спросил с хмурой улыбкой Борис Юрьевич.
– Ну, он-то тот еще государственник, прлоклятье, – отозвался Вася с ожесточением.
– А ты, значит, антигосударственник?
Вася не удержался и кивнул.
Борис Юрьевич посмотрел на него, поднял козырек кожаной кепки вверх, чтобы лучше видеть, и снова посмотрел.
– Да?
– Да, – сказал Вася, – я – последователь Чжуанцзы.
И по его веснушчатому лицу расплылась блаженная улыбка.
– Ну, и здесь не выдержали конкуренции, – пошутил Борис Юрьевич.
– Да нет! – тут же с жаром возразил Вася, сияя. – Есть конкуренция, да еще какая! Кропоткин, Бакунин, Толстой.
– Бакунин?.. В смысле… анархист?
– Да, – с той же улыбкой подтвердил Вася.
– Хм… А при чем здесь Толстой?
– Так он и был анархистом, – сказал Вася.
– Лев Толстой? – уточнил Борис Юрьевич. – Который Николаевич?
– Да.
Борис Юрьевич растерялся.
– Так он же… он же «Войну и мир» написал.
– Ну написал.
– Как это «ну»? Он же прославил победу русских под началом царя.
– Русских и прославил, а царя – не очень-то.
– Но ведь… подожди… Анархисты ведь ни черта не выиграли бы у Наполеона?
– Стихийные силы помогали. Дед Мороз.
Борис Юрьевич с веселым недоумением поглядывал на Васю, крутя баранку.
– Ну и диковинные же у тебя представления!.. А я и не знал, что такого-то работника нанял.
– Это не у меня диковинные представления, а у Льва Николаевича. К нему и надо предъявлять прлетензии, зараза. Он, например, говорил, что любое правительство – сборище одних людей, насилующих других.
– Да? – переспросил Борис Юрьевич.
– Да. Это чингисханы с терлеграфом. Так он говорил. Точнее, так говорил Герцен, а Толстой это с удовольствием повторял. А сейчас я бы уточнил: чингисханы с интернетом, яхтами, «БМВ», Куршевелем и «Лайфньюс», НТВ, Первым каналом с откормленным Соловушкой-разбойником. Без тюрем, казней, убийств, обмана, унижения – нет никакой власти. Войско – собрание дисциплинированных убийц, зараза. А война – просто схватка за право нескольких кучек господ доить и унижать подданных. Войско нужно для охраны прежде всего кучки господ. А еще нужна гипнотизация. Для этого есть два рода суеверий: религия и патриотизм. Ххыхы, посмотришь на картинку в телевизоре перед пасхой или там рождеством, где прлезидент рядом с патрлиархом, и – вот она, лучшая иллюстрация этой мысли нашего сиятельного графа.
– Погоди, это тоже Толстой говорил?
– Хых, хы-хы… Про телевизор он еще не успел сказать. Но про религию и патриотизм – да, ручаюсь головой, хоть Вальчонок и не советует ничем ручаться.
– Ну все-таки… это вряд ли, – недоверчиво проговорил Борис Юрьевич. – Не мог он такого говорить. А как же его Болконский да Кутузов? Наташа Ростова. Бал. Там еще охота на волка… Бородино. И все это… Платон… как его…
– Карлатаев, – подсказал Вася.
– Карлатаев? – переспросил Борис Юрьевич.
– Да. Карлатаев.
– Ну вот именно. Еще Кутузов встал на колени перед Одигитрией. Иконой из Смоленска. Разве это не патриотизм все? Не религиозность?
– Ну так и было. И он это и описывал, проклятье, – отвечал Вася, глядя вперед, на мокрую сияющую под солнцем дорогу. – Но это еще не значит, что так и думал.
– Это почему же?
– А он сам говорил, что истинное христианство – против государства.
– Как это?
– Да очень прлосто! Христос говорит: не убий, а государлство – убивай. Христос учит, там, щеку другую подставлять, ну, не противиться злу насилием, а государство? Вон, на Украине режут православные православных, и церковь с государством только их поощряют.
– Так и что это у нас, не христианство, по-твоему?