Страница 27 из 89
– Ты видела в начале улицы мою жену Маргарет? – обратился Андерсен к Николь.
– А как она выглядит?
– О! Её ни с чем не перепутаешь - сплошная чертовщина! На голове - козлиные рога, ещё и рот не закрывается.
Николь захихикала, не зная верить ему или нет. Карнавальные костюмы кричали своеобразностью, и рога ничуть не хуже вписались бы в уморительный образ. Она поглядела вокруг. Праздничное веселье находилось в самом разгаре. Везде раздавался смех, и ряды плясунов стремительно пополнялись. По другую руку от Николь отбивал чечетку Данко с привлекательной Анжеликой. Когда Николь взглянула на него, тот кокетливо подмигнул ей.
Спустя полчаса быстрого танца Мексиканец вынес из дверей «Золотой Подковы» подожжённый факел, и все участники карнавала, приплясывая, двинулись на холм. Николь шла в шаге от Макса, который тоже пританцовывал, игриво раскручивая наряженных девиц со спелым румянцем на щеках. Она горела узнать, куда движется толпа, но он был так увлечён, что она не стала обременять неуместными расспросами. Необычайно игривый, смеющийся он полностью отдался развлечению. За прошедшие дни его кожа приобрела золотистый оттенок загара, и Николь нестерпимо хотелось его поцеловать.
(«Он такой величественный и гордый, открытый и в то же время замкнутый. Что скрывается за этим бесцеремонным взглядом? Стена или пропасть? Не знаю, но одно известно наверняка: его мысли ветрены, и они непостижимы целомудрию.»)
Николь корила себя, что не сумела стать ему другом, с которым можно обсудить насущные тяготы и тяготы прошлые. Он невероятно молчалив, а его короткие мутные ответы не вносили и капли света в черноту прожитых ночей. Она пыталась представить себе Макса, как возлюбленного мужа. Но у неё не получалось: мысли переплетались, крошились, превращались в пыль. Николь не верила, что Макс будет верен ей до гроба. Она призналась себе, что немного ревнует, когда он страстно глазеет на пышногрудых красавиц, а затем пялится на их сладкие уста. Но те красавицы были ничто по сравнению с девушкой, чье лицо выбито на его плече, и о которой тот не захотел говорить. Николь страдала, понимая, что сила, толкнувшая его на весомый поступок, родилась от нутра плодовитой любви. Её грызли эти выводы, но она старалась отогнать склочные думы.
(«Кто знает, может, их давно ничего не связывает, а от рисунка на коже не просто избавиться, находясь в Красном Ручье.»)
Николь подумалось, что необычный имидж Макса: ухоженная – волосок к волоску – щетина; выбритая полоска на брови и серебряное колечко в ухе, сильно отличает его от красноручейцев.
(«Неужели он тоже родился в этих краях? Ни черты лица, ни манера разговора не имеют ничего общего с мирянами…»).
Пока Николь размышляла о Максе, толпа поднялась на холм и окружила сложенный заранее костёр. В ту же минуту музыканты прекратили играть на волынках, и Мексиканец, выйдя в центр, приступил к напутственной речи:
– Мои дорогие красноручейцы! Я безмерно счастлив, что снова появилась возможность поздравить всех с величайшим днём – Днём Освобождения. Давайте же плясать до упаду, пить Макуль и есть плюшки! Да здравствует Красный Ручей! Да здравствуют мир и свобода!
Народ охватила бурная волна аплодисментов.
– Да здравствует свобода! – кричали они.
Мексиканец поднёс факел к костру. Сухие ветки вспыхнули, и вся публика неистово ревела. Волынки и флейты затянули заученный шотландский мотив.
– А курицу скоро будут рубить? – спросила Николь Мексиканца, когда тот встал рядом.
– Какую ещё курицу? – удивился хозяин кабака.
– Андерсен рассказал, в прошлом году курице отрубили голову. Она пронеслась через костёр, и несколько домов сгорели дотла.
Узкие глазенки Мексиканца слегка округлились. Николь заподозрила неладное, когда его грудь затряслась от хрипловатого хохота.
– Ну негодник! И как ему удаётся обвести вас, женщин, вокруг пальца?!
Николь весело засмеялась. Пока на холме продолжали танцевать, окончательно стемнело, и Николь, отыскав глазами Мучу, направилась к ней.
– Мне нужна твоя помощь, – сказала она старушке. – Да: и огоньку прихвати!
Они обошли скопища народа и оказались на поляне, где Муча каждое утро разводила костёр. Николь достала небесный фонарик, подаренный ей мальчиком-близнецом, и, распаковав его, подожгла горелку. Тёмное лицо монголки выдавало удивление. Николь подумала, что прежде Муча никогда не видела излюбленной детской забавы, потому и смотрела, как завороженная.
– Теперь возьми его в руки, – сказала Николь, – и произнеси свою молитву. Фонарик полетит по небу, и Касим обязательно его увидит!
Губы Мучи задрожали. Она смиренно взглянула на девушку. Глаза её были полны слез, и один бог ведает, каких усилий ей стоило не дать волю безудержным сантиментам. Дрожащей рукой она взяла небесный фонарик и ещё минуту молча глядела на мерцающее пламя. У Николь упало сердце. Молитву Муча читала пылко, голосом нетленной надежды. Николь сочувствовала ей, ощущая всю мощь незыблемой веры, которую та вкладывала в молебен. Закончив читать, Муча отпустила фонарик, и он медленно стал подниматься к небу под её тихие невольные всхлипыванья. Они ещё долго наблюдали, как маленький огонёк летел по безоблачным просторам в сторону скалистых гор.
– Дорогая, – отозвалась Муча, – твоя услуга для меня не имеет цены! Отныне помни этот восхитительный день, сегодня ты обрела мать, а я обрела родную дочь.
Николь ощутила, что эти слова не просто услужливая лесть: в них сосредоточена могучая сила материнской любви. Девушка прослезилась. Взглянув последний раз на блеклое пятно от фонарика, она мысленно взывала к небу: «Касим, не подведи… Она так сильно верит, что и я поверила!»
Грандиозное пиршество продолжалось вовсю, когда вернулись Муча и Николь. Журналистка отыскала Макса. Он затаился в большой кучке народа напротив постоялого двора. Там устраивался конкурс поедания лимона. Несколько десятков тарелок цитруса, посыпанных солью, вынесли на отдельный стол. Каждый из конкурсантов должен был съесть порезанный лимон на тарелке за строго отведённое время. Побеждал тот, кто опустошил тарелку первым. Все ожидали начало соревнований.
Андерсен стоял рядом с широкоплечей обрюзглой женщиной лет сорока. Её цыганская рубашка, сильно натянутая на груди, едва не трещала по швам. Когда низкорослый мужичок объявил набор участников, Андерсен метил шагнуть вперёд, но женщина строго пригрозила ему.
– Не вздумай, окаянный!
– Не лезь не в свое дело, женщина.
– Скажи на милость, чем я буду тебя спасать? Козы нет, и молока нет. Вот опять желудок скрутит, тогда узнаешь!
Андерсен почесал козлиную бородку.
– Неужели в твоих огромных бидонах не найдётся немного молока для больного мужа?
Стоящие рядом с ними люди громко загоготали. Женщина набросилась на мужа с кулаками. Но Андерсен оказался прытким и, выскользнув из её рук, затерялся в толпе.
Заливаясь смехом, Николь спросила Макса:
– Кто это?
Он хохотал от души.
– Это его жена – Маргарет. Ну и влетит ему сегодня! – Макс посмотрел в другую сторону. – Идём к «Подкове», наступает мой любимый момент праздника.
Они выбрались из толпы пожирателей лимона в сторону кабачка. Люди освободили проезжую часть дороги, выстраиваясь в две шеренги на обочинах, и делали ставки на гусей. Макс поставил на серого под номером три. Организация была на высшем уровне: один шустрый старичок собирал в глубокую шляпу-котелок бумажные деньги, другой – записывал имена игроков и тот номер, на который сделана ставка. Вынесли несколько ящиков с гусями разных мастей и окраски. На их длинных шеях висели кожаные номерки. По команде Мексиканца домашних птиц вытащили на отметку «Старт», начертанную мелом на асфальте, и он выстрелил из дробовика в небо. Оглушительный залп оружия напугал ошалевших гусей, и те, громко галдя, понеслись вперёд с растопыренными крыльями. В воздухе витал дух азарта. Люди задорно хлопали в ладоши, совершенно не беспокоясь, чем кончатся гусиные бега. Им нравилось наблюдать за уморительной потехой. Когда гусь под номером 3 и 6 пересекли финишную черту, Макс на радостях обнял Мучу и миссис Митчелл, и они, весело смеясь, вместе стали отбивать чечетку.