Страница 431 из 573
- Входите, Лебрен, входите, - сказал Арамис, открывая правой рукой боковую дверь и удерживая левою даАртаньяна.
- Честное слово, я ничего не понимаю, - буркнул Персерен.
Как говорят в театре, Арамис выдержал паузу.
- Дорогой господин Персерен, - начал он, - вы шьете пять костюмов его величеству, не так ли? Один из парчи, один охотничий из сукна, один из бархата, один из атласа и последний, наконец, из флорентийской ткани?
- Верно, но откуда, монсеньер, вы все это знаете? - спросил изумленный Персерен.
- Все это исключительно просто, сударь: предстоят охота, празднество, концерт, прогулка и прием; пять названных мною тканей предусмотрены этикетом.
- Монсеньер, вы знаете решительно все на свете.
- И многое другое к тому же, будьте спокойны, - пробормотал ДаАртаньян.
- Но, - вскричал, торжествуя, портной, - чего вы все же не знаете, хоть вы и великий князь церкви, чего не знает и не узнает никто и что знаем лишь король, мадемуазель де Лавальер и я, это цвет материй и вид украшений, это покрои, это соотношение частей, это костюм в целом!
- Вот с этим всем, - сказал Арамис, - я и хотел бы при вашей помощи ознакомиться, дорогой господин Персерен.
- Никогда! - побледнел перепуганный насмерть портной, хотя Арамис произнес только что приведенные нами слова весьма ласково и даже медоточиво.
Притязания Арамиса показались Персерену после того, как он подумал над ними, настолько несообразными, настолько смешными, настолько чрезмерными, что он сначала тихонечко рассмеялся, затем принялся смеяться все громче и громче и кончил взрывами неудержимого хохота.
ДаАртаньян последовал примеру портного, но не потому, что находил эту просьбу и впрямь смешною; он имел в виду еще больше распалить Арамиса. Этот последний предоставил им смеяться, сколько они пожелают, и когда они наконец утихли, проговорил:
- На первый взгляд может и в самом деле показаться, что я позволил себе нечто нелепое, - разве не так? Но ДаАртаньян, который - воплощенное благоразумие, разумеется, подтвердит, дорогой господин Персерен, что я не мог поступить иначе и должен был обратиться к вам с своей просьбою.
- Как это? - удивился мушкетер, превращаясь в слух; благодаря своему поразительному чутью, он уже понял, что до этой поры действовали только застрельщики, как говорят военные, и что настоящее сражение впереди.
- Как это? - недоверчиво протянул Персерен.
- Почему, - продолжал Арамис, - господин Фуке дает празднество в честь короля? Разве не для того, чтобы сделать ему приятное?
- Верно, - подтвердил Персерен.
ДаАртаньян выразил свое одобрение словам Арамиса кивком головы.
- Каким же образом он может достигнуть этого? Посредством обходительности, любезности, забавных выдумок; посредством целого ряда сюрпризов, вроде того, о котором мы только что говорили, - я имею в виду зачисление на королевскую службу поэтов.
- Прекрасно.
- Речь пойдет еще об одном сюрпризе, дорогой друг. Присутствующий здесь господин Лебрен - живописец, рисующий с исключительной точностью.
- Да, да, - сказал Персерен. - Я видел картины господина Лебрена и отметил себе, что костюмы у него выписаны весьма тщательно. Вот почему я тут же согласился сделать ему костюм, будь он такой же, какой шьется эпикурейцам, или в каком-нибудь ином роде.
- Дорогой господин Персерен, ваше обещание для нас драгоценно, но мы вспомним о нем несколько позже. А сейчас господин Лебрен имеет нужду не в новом костюме, который вы сошьете ему в скором будущем, но в костюмах, изготовленных вами для короля.
Персерен отскочил назад, и ДаАртаньян, человек спокойный и выдержанный, привыкший размышлять над тем, что он видит, нисколько не удивился этой необычной резвости Персерена: настолько просьба, с которой Арамис рискнул обратиться к портному, была, и на взгляд капитана, странной и вызывающей.
- Костюмы, изготовленные для короля! Дать скопировать кому бы то ни было костюмы его величества короля?! О господин епископ! Простите меня, но в своем ли уме ваше преосвященство? - закричал бедный портной, окончательно потеряв голову.
- Помогите же, ДаАртаньян, - сказал Арамис, расплываясь в улыбке и ничем не выражая досады, - помогите же убедить этого господина. Ведь вы понимаете, в чем тут дело, не так ли?
- Говоря по правде, не очень.
- Как! И вы тоже не понимаете, что господин фуке хочет приготовить сюрприз королю, сюрприз, состоящий в том, чтобы король тотчас же по прибытии в Во увидел там свой новый портрет? И чтобы портрет, написанный с ошеломляющим сходством, изображал его в том же самом костюме, в каком он будет в тот день, когда увидит о гот портрет?
- Так вот оно что, - вскричал мушкетер, почти поверивший Арамису ведь все рассказанное им было настолько правдоподобно, - да, да, дорогой Арамис, вы правы; да, да, ваша мысль просто великолепна. Готов спорить на что угодно, что она исходит от вас, Арамис!
- Не знаю, - ответил с небрежным видом ваннский епископ, - от меня или от господина Фуке...
Затем, обнаружив нерешительность на лице даАртаньяна, он, наклонившись к Персерену, проговорил:
- Ну что ж, господин Персерен, что же вы молчите? С нетерпением жду ваших слов.
- Я говорю, что...
- Вы хотите сказать, что в вашей воле ответить отказом. Я и сам это знаю и никоим образом не собираюсь насиловать вашу волю, мой милый; скажу больше, мне отлично понятна и та щепетильность, которая препятствует вам пойти навстречу идее господина Фуке; вы страшитесь, как бы не показалось, что вы льстите его величеству. Благородство души, господин Персерен, благородство!
Портной пробормотал что-то невнятное.
- Ив самом деле, это было бы откровенною лестью по отношению к нашему юному государю, - продолжал Арамис. - "Но, - сказал мне господин суперинтендант, - если Персерен откажет вам в вашей просьбе, скажите ему, что он от этого в моих глазах нисколько не потеряет и что я буду и впредь относиться к нему с большим уважением. Только..."
- Только?.. - повторил обеспокоенный Персерен.
- "Только, - продолжал Арамис, - мне придется сказать королю (помните, дорогой господин Персерен, что это говорит господин Фуке, а не я)... мне придется сказать королю: "Государь, у меня было намерение предложить вашему величеству ваше изображение; но щепетильность господина Персерена, быть может преувеличенная, но достойная уважения, воспротивилась этому".