Страница 424 из 573
- Монсеньер! Не торопитесь судить меня.
- Я сказал, что благословляю вас, что простил вам вашу вину предо мною. Но если вы явились ко мне для того, чтобы возвратить место, уготованное мне самим, богом, место, осиянное солнцем счастья и славы, если, благодаря вам, я смогу оставить по себе след в людской памяти, если, свершив выдающиеся деяния и оказав услуги народам моего королевства, я доставлю честь моему роду, если из тьмы, в которой я угасаю, я поднимусь, поддерживаемый вашей благородной рукою, к вершинам почета, - в таком случае вам, кого я благословляю и кому приношу свою признательность и благодарность, вам - половина моего могущества и моей славы. И это будет все еще слишком ничтожная плата; я всегда буду считать, что не выплатил вам вашей доли, ибо вы никогда не сможете в такой же мере, как я, наслаждаться счастьем, которым одарили меня.
- Монсеньер, - проговорил Арамис, взволнованный бледностью юноши и этим его порывом, - монсеньер, благородство вашего сердца наполняет меня радостью и восхищением. Не вам выражать мне свою благодарность. Меня будут благодарить народы, которых вы осчастливите, и ваши потомки, которым вы оставите славу. Да, да... я дам вам нечто большее, нежели жизнь, - я дам вам бессмертие.
Молодой человек снова протянул Арамису руку; Арамис приложился к ней, став на колени.
- О! - вскричал принц с тронувшим Арамиса смущением.
- Это первая дань почитания моему будущему монарху. Когда я снова увижу вас, я скажу: "Здравствуйте, ваше величество!"
- А до этой поры, - воскликнул молодой человек, прижимая свои белые исхудавшие пальцы к сердцу, - а до этой поры - никаких грез, никаких потрясений, иначе жизнь моя пресечется! О сударь, до чего же тесно в моей тюрьме, до чего мало это окно, до чего узка дверь! Как же могло проникнуть через нее, как могло поместиться здесь столько гордости, столько блеска и счастья!
- Поскольку вы утверждаете, что все это принесено мною, вы наполняете мое сердце радостью, ваше высочество, - поклонился Арамис.
Произнеся эти слова, он постучал. Дверь тотчас же отворилась. За нею стояли тюремщик, а также Безмо, который, снедаемый беспокойством и страхом, начал уже невольно прислушиваться к голосам, доносившимся из-за двери.
К счастью, оба собеседника говорили все время вполголоса и даже при самых бурных изъявлениях страсти не забывали об этой предосторожности.
- Вот это исповедь! - сказал комендант, силясь изобразить на лице улыбку. - Можно ли было предполагать, что заключенный, наполовину покойник, будет каяться в стольких грехах и отнимет у вас столько времени?
Арамис промолчал. Ему хотелось поскорее покинуть Бастилию, где отягощавшая его тайна удваивала гнетущее впечатление, производимое стенами крепостных казематов.
Когда они дошли до квартиры Безмо, Арамис шепнул коменданту:
- Поговорим о делах, дорогой господин де Безмо.
- Увы! - отозвался Безмо.
- Не нужно ли вам спросить меня о расписке на сто пятьдесят тысяч ливров? - молвил епископ.
- И уплатить первую треть этой суммы, - добавил, вздыхая, бедный Безмо, сделавший несколько шагов по направлению к своему железному шкафу.
- Вот ваша расписка, - подал бумагу Арамис.
- А вот и деньги, - ответил, трижды вздохнув, комендант.
- Мне было приказано вручить вам расписку на пятьдесят тысяч ливров, - сказал Арамис. - Что же касается денег, то на этот счет я не получал никаких указаний.
И он удалился, оставив Безмо в полном смятении чувств перед этим поистине королевским подарком, преподнесенным ему с такою непринужденностью внештатным духовником Бастилии.
XXIX
КАК МУСТОН РАСТОЛСТЕЛ, НЕ ПОСТАВИВ ОБ ЭТОМ В ИЗВЕСТНОСТЬ ПОРТОСА, И КАКИЕ НЕПРИЯТНОСТИ ДЛЯ ДОСТОЙНОГО ДВОРЯНИНА ВОСПОСЛЕДОВАЛИ ОТ ЭТОГО
Со времени отъезда Атоса в Блуа даАртаньян и Портос редко бывали вместе. У одного была хлопотная служба при короле, другой увлекся покупкой мебели, которую хотел отправить в свои многочисленные поместья; он задумал завести в своих резиденциях - а их у него было несколько - нечто напоминающее придворную роскошь, которую ему довелось увидеть у короля и которая ослепила его.
ДаАртаньян, сохранивший неизменную верность по отношению к старым друзьям, однажды утром, в свободное от служебных занятий время, вспомнил о Портосе и, обеспокоенный тем, что вот уже две недели ничего не слышал о нем, поехал к нему и застал его только что вставшим с постели.
Достойный барон был, по всей видимости, поглощен какими-то неприятными мыслями; больше того, он был опечален. Свесив ноги, полуголый, сидел он у себя на кровати и уныло рассматривал целые вороха платья, отделанного бахромой, галунами, вышивкой безобразных цветов, которое было навалено перед ним на полу.
Печальный и задумчивый, как пресловутый заяц в басне Лафонтена, Портос не заметил входящего даАртаньяна, скрытого от его глаз внушительной фигурой Мустона, настолько дородною, что он мог бы заслонить своим телом любого, а в этот момент размеры его удвоились, так как дворецкий распяливал перед собою алый кафтан, который он держал за концы рукавов, чтобы хозяин мог лучше приглядеться к нему.
ДаАртаньян остановился на пороге и принялся рассматривать озабоченного Портоса; обнаружив, однако, что эта куча костюмов порождает в груди достойного дворянина тяжкие вздохи, он решил, что пора оторвать его от этого столь мучительного для него зрелища, и кашлянул, чтобы возвестить о своем приходе.
- А! - воскликнул Портос, и лицо его осветилось радостью. - Здесь даАртаньян! Наконец-то меня осенит счастливая мысль!
Мустон, услышав эти слова, обернулся с приветливой улыбкой к другу своего хозяина, и Портос избавился, таким образом, от массивной преграды, мешавшей ему броситься к д'Артаньяну.
Он поспешно вскочил с кровати, потянулся, хрустнув суставами крепких ног, пронесся в два прыжка через комнату и порывисто прижал даАртаньяна к груди: с каждым днем он любил его, казалось, все больше и больше.
- Ах, дорогой друг, - повторил он несколько раз, - ах, дорогой даАртаньян, здесь вы всегда желанны, но сегодня желаннее чем когда бы то ни было,
- Так, так. У вас неприятности? - спросил д'Артаньян.