Страница 418 из 573
- Подумайте, не припомните ли вы, что когда-то, в той самой деревне, где протекло ваше детство, вы видели...
- Вам известно название этой деревни?
- Нуази-ле-Сек, монсеньер, - твердо выговорил Арамис.
- Продолжайте, - произнес молодой человек; ничто, однако, в его лице не выразило, подтверждает ли он сказанное прелатом или оспаривает.
- Монсеньер, если вы упорно хотите продолжать эту игру, прекратим разговор. Я пришел с намерением сообщить вам о многом, это верно; но ведь и вы, со своей стороны, должны изъявить желание узнать это многое. Прежде чем говорить, прежде чем открыть вам столь важные тайны, которые я храню про себя, я нуждаюсь с вашей стороны если не в откровенности, то хотя бы в некоторой помощи, если не в доверии, то хотя бы в некоторой доле симпатии. А вы замкнулись в якобы полном незнании, и это останавливает меня... И вы поступаете так не потому, что вы правы; ведь как бы мало вы ни были осведомлены, каким бы равнодушным ни притворялись, от этого вы не перестаете быть тем, кто вы есть, и ничто, слышите ли, ничто не может этого изменить, монсеньер.
- Обещаю терпеливо выслушать вас. Но мне кажется, что я имею право повторить тот вопрос, который я уже задавал вам: кто вы такой?
- Помните ли - тому уж пятнадцать или, может быть, восемнадцать лет как вы видели в Нуази-ле-Сек всадника, который приезжал вместе с дамой, одетой обычно в платье из черного шелка и с огненными лентами в волосах?
- Да, однажды я спросил имя всадника, и мне ответили, что это аббат д'Эрбле. Я удивился, почему этот аббат имеет вид воина, и мне ответили, что в этом нет ничего удивительного, так как он - бывший мушкетер Людовика Тринадцатого.
- Итак, - сказал Арамис, - бывший мушкетер, тогдашний аббат, нынешний ваннский епископ и ваш сегодняшний духовник, все они - я.
- Да. Я узнал вас.
- В таком случае, монсеньер, если вы это знаете, мне остается только добавить то, чего вы, пожалуй, не знаете: если бы о посещении этого места мушкетером, епископом и духовником узнал бы король сегодня вечером или завтра утром, тот, кто пренебрег всем, чтоб побывать у вас, увидел бы сверкающий топор палача в каземате еще темнее и потаеннее вашего.
Выслушав эти произнесенные решительным тоном слова, молодой человек приподнялся на кровати и жадными глазами впился в лицо Арамиса. После этого узник, видимо, проникся доверием к своему посетителю.
- Да, - прошептал он, - я помню, хорошо помню то время. Женщина, о которой вы говорите, один раз приезжала с вами и дважды с той женщиной...
- С той женщиной, которая навещала вас каждый месяц?
- Да.
- Знаете ли вы, кто эта дама?
Глаза узника заблестели, и он произнес:
- Знаю; это была дама, близкая ко двору.
- Хорошо ли вы ее помните?
- О, мои воспоминания о ней очень отчетливы: видел я эту даму один раз с человеком лет сорока пяти, в другой раз с вами и с дамою в черном платье с лентам цвета пламени; потом я видел ее еще дважды, и оба раза с тою же дамою в черном. Эти четверо вместе с моим гувернером и старой Перонеттою, да моим тюремщиком, да комендантом - единственные, с кем я говорил в течение всей моей жизни, почти единственные, которых я видел за всю мою жизнь.
- Выходит, что вы и там были в тюрьме?
- Если здесь я в тюрьме, то там я был, можно сказать, на воле, хотя моя свобода и была основательно стеснена. Дом, в котором я безвыездно жил, обширный сад, окруженный стенами, за которые я не мог выйти, - таково было мое обиталище. Впрочем, вы его знаете, поскольку бывали в нем. В конце концов, привыкнув жить внутри этих стен, я никогда и не желал выйти за их пределы. Теперь вы понимаете, сударь, что, не повидав света, я не могу желать чего бы то ни было, и если вы хотите рассказать мне о чем-то, то знайте: вам придется давать мне на каждом шагу разъяснения.
- Так я и сделаю, монсеньер, - сказал, кланяясь, Арамис, - ибо это мой долг.
- Начнем с того, кто был моим гувернером?
- Достойный дворянин и порядочный человек, монсеньер, - воспитатель вашего тела и вашей души. Разве вы были когда-нибудь недовольны им?
- О нет, сударь, напротив. Но этот дворянин говорил мне не раз, что мой отец и моя мать умерли; лгал он или говорил правду?
- Он против воли должен был следовать данным ему указаниям.
- Значит, он лгал?
- Только в одном. Ваш отец действительно умер.
- А мать?
- Она умерла для вас.
- Но для других она жива и поныне, не так ли?
- Да.
- А я, - молодой человек устремил на Арамиса пристальный взгляд, - я обречен жить во мраке тюрьмы?
- Увы, да.
- И все потому, что мое присутствие в мире открыло бы великую тайну?
- Да, великую тайну.
- Мой враг, должно быть, очень силен, если смог запереть в Бастилии такого ребенка, каким был я ко времени моего заточения?
- Да, это так.
- Сильнее, чем моя мать?
- Почему же?
- Потому что моя мать защитила б меня.
Арамис колебался.
- Да, сильнее, чем ваша мать, монсеньер.
- Если мою кормилицу и моего гувернера отняли у меня и я был так безжалостно разлучен с ними, значит ли это, что или я, или они представляли для моего врага большую опасность?
- Да, опасность, от которой ваш враг избавился, устранив и кормилицу и дворянина, - спокойно сказал Арамис.
- Устранив? Но как же?
- Наиболее верным способом: они умерли.
Молодой человек слегка побледнел; он провел дрожащей рукой по лицу.
- От яда? - спросил он.
- Да, от яда.
Юноша на мгновенье задумался.
- Поскольку оба эти ни в чем не повинные существа, единственная моя опора, были умерщвлены в один день, я заключаю, что мой враг очень жесток или что его принудила к этому крайняя необходимость; ведь и этот достойный во всех отношениях дворянин, и эта бедная женщина за всю свою жизнь не причинили ни одному человеку ни малейшего зла.
- Да, монсеньер, у вас в роду царит суровая необходимость. И необходимость, к моему великому сожалению, заставляет меня подтвердить, что и дворянин и кормилица были действительно умерщвлены.
- О, вы не сообщаете мне ничего нового, - нахмурился узник.
- Неужели?
- У меня были на этот счет подозрения.
- Какие же?
- Сейчас расскажу.
В этот момент молодой человек, опершись на локти обеих рук, приблизил свое лицо вплотную к лицу Арамиса с выражением такого достоинства, самоотречения и даже отваги, что епископ почувствовал, как электрические искры энтузиазма поднимаются из его неспособного уже к бурным переживаниям сердца к голове, холодной как сталь.