Страница 417 из 573
- Скажите лучше - на поверхности каждой вещи, - твердо ответил юноша.
- Пусть так! Но вернемся к началу нашего разговора.
- Охотно.
- Я ваш духовник.
- Да.
- Итак, в качестве того, кто исповедуется, вы должны говорить только правду.
- Охотно буду говорить только правду.
- Всякий узник совершил преступление, и именно за это его посадили в тюрьму. Какое же преступление совершено вами?
- Вы уже спрашивали об этом, когда в первый раз посетили меня.
- И вы уклонились тогда от ответа, как уклоняетесь от него и сегодня.
- Почему же вы думали, что сегодня я пожелаю ответить?
- Потому что сегодня я ваш духовник.
- В таком случае, если вы так уж хотите знать, какое преступление я совершил, объясните мне, что называется преступлением. И так как я не знаю за собой ничего такого, в чем я мог бы себя упрекнуть, я говорю, что я не преступник.
- Иногда человек - преступник в глазах сильных мира сего не потому, что он совершил преступление, а потому, что он знает о преступлениях, которые были совершены другими.
Узник слушал с напряженным вниманием.
- Да, - сказал он после непродолжительного молчания, - я понимаю вас. Да, да, сударь, вы правы. Может статься, что и я преступен в глазах сильных мира сего именно вследствие этого.
- Ах, значит, вы знаете нечто подобное? - спросил Арамис, которому показалось, что он увидел на панцире если не настоящий изъян, то шов, соединяющий его в местах склепки.
- Нет, я решительно ничего не знаю; впрочем, я иногда мучительно думаю, и в эти моменты я говорю себе...
- Что же вы говорите?
- Что если я буду думать дальше, то сойду с ума или, быть может, догадаюсь о многом.
- И тогда? - нетерпеливо перебил Арамис.
- Тогда я останавливаюсь.
- Вы останавливаетесь?
- Да, голова у меня делается тяжелой, мысли - печальными, и я чувствую, как меня охватывает тоска: я желаю...
- Чего?
- Я и сам не знаю. Ведь я не хочу позволить себе желать что-нибудь из того, чего у меня нет, ведь я вполне удовлетворен тем, что у меня есть.
- Вы боитесь смерти? - взглянул ему в глаза Арамис с легким беспокойством.
- Да, - ответил с улыбкой молодой человек.
Арамис почувствовал холод этой улыбки и содрогнулся.
- О, раз вы испытываете страх перед смертью, значит, вы знаете больше, чем говорите.
- Но вы, - произнес в ответ узник, - вы, который заставили меня вызвать вас и, после того как я это сделал, приходите с обещанием раскрыть предо мною целые миры тайн, - почему ж вы молчите, тогда как говорю я один? И поскольку мы оба надели на себя маски, давайте либо оба останемся в них, либо оба их сбросим.
Арамис почувствовал силу и справедливость этого рассуждения а подумал: "Я имею дело с человеком незаурядным".
- Есть ли у вас честолюбие? - обратился он к узнику, не подготовив его к этому внезапному скачку мысли.
- Что называется честолюбием?
- Эго чувство, заставляющее человека желать большего, чем то, что у него есть.
- Я говорил, сударь, что я доволен, но очень может быть, что я ошибаюсь. Я не знаю, что именно является честолюбием, но возможно, что оно есть у меня. Разъясните мне это, я охотно послушаю вас.
- Честолюбец, - сказал Арамис, - это тот, кто жаждет возвыситься над своей судьбой.
- Я нисколько не жажду возвыситься над моей судьбой, - уверенно заявил молодой человек, и эта уверенность еще раз привела в содроганье прелата.
Юноша замолчал. Но по его горящим глазам, по морщинам, появившимся на его лбу, и сосредоточенной позе было видно, что он ожидал всего чего угодно, но меньше всего молчания. Арамис прервал это молчание.
- При первом нашем свидании вы мне лгали, - упрекнул его Арамис.
- Лгал! - вскричал молодой человек, вскакивая с кровати с таким выражением в голосе и с таким огнем гнева в глазах, что Арамис невольно попятился.
- Я хотел сказать, - проговорил Арамис с поклоном, - что вы скрыли от меня некоторые обстоятельства вашего детства.
- Тайны человека принадлежат ему одному, а не первому встречному, сударь.
- Это правда, - сказал Арамис, кланяясь еще ниже, чем в первый раз, это правда, простите меня; но неужели и сегодня я для вас все еще первый встречный? Умоляю вас, ответьте мне, монсеньер!
Этот титул слегка смутил узника, но он, видимо, не удивился, что к нему обратились, назвав его монсеньером.
- Я вас не знаю, сударь, - отвечал он.
- О! Если бы я посмел, я приложился бы к вашей руке и поцеловал бы ее.
Молодой человек сделал движение как бы с тем, чтобы протянуть Арамису руку, но молния, сверкнувшая в его взгляде, тотчас же погасла, и он отдернул назад свою холодную руку.
- Целовать руку узника! - воскликнул он, покачав головой. - Зачем?
- Почему вы сказали мне, - спросил Арамис, - что вы довольны своим пребыванием здесь? Почему сказали, что ничего не желаете и ни к чему не стремитесь? Почему, наконец, говоря все это, вы препятствуете мне быть, в свою очередь, искренним до конца?
Та же молния уже в третий раз вспыхнула в глазах юноши; но так же, как и дважды пред тем, она тотчас же погасла.
- Вы мне не верите? - сказал Арамис.
- О нет, почему же, сударь?
- По очень простой причине, ибо если вы знаете обо всем том, о чем должны знать, вам не следует доверяться кому бы то ни было.
- В таком случае не удивляйтесь, что я не доверяюсь и вам, ведь вы подозреваете, что я знаю то, чего я не знаю.
Арамиса восхитило столь энергичное сопротивление.
- Вы приводите меня в отчаяние, монсеньер! - воскликнул он, ударяя рукою по креслу.
- Я не понимаю вас, сударь.
- Попытайтесь же, прошу вас, понять меня.
Узник пристально посмотрел на Арамиса.
- Мне кажется иногда, - продолжал последний, - что предо мной человек, которого я ищу... а затем...
- А затем... этот человек исчезает, не так ли? - усмехнулся узник. Ну что же, тем лучше!
Арамис встал.
- Мне решительно нечего сказать человеку, относящемуся ко мне с таким недоверием, как вы, монсеньер.
- А мне, - отвечал тем же топом узник, - нечего сказать человеку, не желающему понять, что узнику следует опасаться всего на свете.
- Даже своих старых друзей? О, это чрезмерная осторожность!
- Своих старых друзей? Вы один из моих старых друзей, вы?